Место Индо-Тихоокеанского региона в системе внешнеполитических приоритетов второй администрации Дональда Трампа

Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-Петербург, Россия, ,

Saint Petersburg State University, Saint Petersburg, Russia, ,

Тихоокеанский регион (ИТР), занял центральное место во внешнеполитической стратегии США. В период первой администрации Дональда Трампа азиатское направление получило дополнительное концептуальное оформление в идее «свободного и открытого Индо-Тихоокеанского региона» с акцентом на стратегическом соперничестве с Китаем. Формирование второй администрации Д. Трампа с назначением вице-президентом Джеймса Дэвида Вэнса, отличающегося жесткими ан-тикитайскими взглядами, изначально воспринималось как фактор преемственности и усиления данного курса. Однако события начала 2026 г., связанные с прямым вовлечением США в вооруженный конфликт на Ближнем Востоке, актуализировали вопрос о возможной корректировке иерархии внешнеполитических приоритетов Вашингтона.

В этих условиях особую значимость приобретает анализ обновленной Стратегии национальной безопасности США 2025 г. (СНБ-2025)1, в которой зафиксированы основные параметры внешнеполитического курса второй администрации Д. Трампа. Документ отражает попытку комплексного переосмысления роли разных регионов в системе глобальных интересов США, а также механизмов обеспечения американского лидерства в условиях нарастающей конкуренции великих держав.

Цель исследования заключается в выявлении места ИТР в системе внешнеполитических приоритетов второй администрации Д. Трампа.

Обновленная СНБ-2025 фиксирует существенную корректировку географической иерархии американских внешнеполитических приоритетов. В отличие от предшествующих стратегических документов, где ИТР фактически занимал центральное место, в нынешней стратегии на первую позицию выдвигается Западное полушарие. Приоритетность этого вектора обосновывается необходимостью обеспечения внутренней безопасности США, прежде всего в контексте регулирования миграционных процессов, противодействия транснациональной преступности и минимизации внешнего влияния на внутриполитическую и социально-экономическую стабильность.

ИТР, в свою очередь, смещается на вторую позицию в обновленной системе географических приоритетов США, однако подобное перераспределение акцентов не означает утраты регионом его ключевого значения для американской внешней политики2. Напротив, в содержании документа подчеркивается, что пространство от западных берегов Индии до западного побережья США, на которое уже приходится примерно половина мирового ВВП, будет оставаться одним из ключевых экономических и геополитических полей битвы следующего столетия, а успех США в этом регионе объявляется необходимым условием американского процветания и безопасности3.

Показательно, что вопросам безопасности ИТР в СНБ-2025 посвящено больше абзацев, чем Европе, Ближнему Востоку и Африке вместе взятым. Из этого вытекает, что, несмотря на формальное снижение региона в географической иерархии, азиатское направление сохраняет центральное место в стратегическом мышлении Вашингтона. Такая постановка вопроса выражает и преемственность с более ранними СНБ-20174 и Стратегией национальной обороны 2018 г.5, где ИТР уже рассматривался как важнейший театр геополитической конкуренции, а построение «свободного и открытого ИТР» провозглашалось одной из приоритетных целей внешней политики США.

Существенной особенностью СНБ-2025 является изменение характера интерпретации китайского вызова. В отличие от СНБ-2017, где соперничество с КНР рассматривалось в контексте противостояния политических систем, новая стратегия демонстрирует явный отход от идеологизированной риторики. Подобный сдвиг особенно заметен при сопоставлении формулировок с аналогичными СНБ-2017, где Китай определялся как стратегический конкурент: «Китай стремится вытеснить США в Индо-Тихоокеанском регионе, распространить за границей свою экономическую модель с опорой на государство, а также изменить региональный порядок в свою пользу»6. В СНБ-2025 акцент переносится на последствия китайского торгово-экономического доминирования и на те изменения в региональном балансе, которые, по логике документа, произошли вследствие политики администрации Джо Байдена. Сохраняется и военно-стратегическое измерение китайского вызова, прежде всего в Южно-Китайском море (ЮКМ), где американская стратегия предполагает формирование системы сдерживания в пределах так называемой «первой островной цепи», включающей Японию, Тайвань и Филиппины. Подобный подход отражает стремление США ограничить возможности КНР по изменению регионального баланса сил и усилению контроля над ключевыми морскими коммуникациями.

Впрочем, подобная деидеологизация американской риторики не означает ослабления стратегического соперничества между США и Китаем. Напротив, анализ СНБ-2025 позволяет говорить о переходе к более прагматичной модели конкуренции, ориентированной преимущественно на достижение конкретных геоэкономических и технологических целей. Основное пространство соперничества постепенно смещается в сферы контроля над высокими технологиями, промышленным производством, цепочками поставок и механизмами экономической взаимозависимости. Такая трансформация создает для США возможность усиливать давление на КНР главным образом посредством экономических, финансовых и технологических инструментов, избегая при этом прямой блоковой конфронтации.

Одной из ключевых новаций СНБ-2025 является институционализация принципа первичности экономической безопасности. В логике документа внутренняя экономическая устойчивость рассматривается как необходимое условие сохранения внешнеполитической эффективности и глобального влияния США. Особое внимание уделяется защите цепочек поставок, технологическому суверенитету, реиндустриализации и контролю над критическими отраслями. Геоэкономический подход позволяет интерпретировать данную установку как переход к модели, в которой экономические инструменты становятся равнозначными военным в обеспечении национальной безопасности.

Отсюда вытекает установка на «восстановление экономической независимости Америки» посредством взаимности и справедливости в торговле, особенно в отношениях с Китаем1. В отличие от прежнего курса, ориентированного на включение КНР в либеральный экономический порядок, СНБ-2025 делает ставку на перестройку экономических связей с Пекином таким образом, чтобы они были более «сбалансированными» и ограничивались преимущественно «нечувствительными» сферами взаимодействия.

В то же время экономическое измерение стратегии не ограничивается двусторонними отношениями США и КНР. СНБ-2025 исходит из того, что экономическая конкуренция в ИТР требует координации с союзниками и партнерами. В документе подчеркивается, что США и их союзники по договорам, чья «совокупная экономика составляет более половины мирового ВВП», должны «использовать объединенную экономическую мощь» для противодействия «хищническим практикам» и «предотвращения подчинения их экономик конкурирующей державе»2. Речь идет о создании единого фронта против принудительных экономических методов Пекина, включая координацию торговой, технологической и инвестиционной политики.

В практическом плане это означает стремление Вашингтона координировать с партнерами торговую, технологическую и инвестиционную политику. Речь идет о формировании альтернативных цепочек поставок, усилении экспортного контроля, защите критической инфраструктуры и ограничении зависимости от китайских производственных мощностей3. В результате ИТР становится не только пространством военно-стратегического сдерживания, но и ключевой ареной конкуренции за формирование экономических правил, технологических стандартов и контроль над перспективными источниками глобального экономического роста.

Также в СНБ-2025 уделяется особое внимание задаче «создания альянсов и укрепления партнерских отношений в Индо-Тихоокеанском регионе» как основы безопасности и процветания на долгосрочную перспективу4. При этом союзники рассматриваются не только как получатели американских гарантий безопасности, но и как участники распределения стратегического бремени. Логика «справедливости» предполагает, что государства региона должны увеличивать оборонные расходы, расширять собственные возможности сдерживания и предоставлять США больший доступ к военной инфраструктуре.

Таким образом, СНБ-2025 сохраняет традиционную для американской политики в Азии опору на систему союзов и партнерств, однако придает ей более широкий функциональный смысл. Показательно, что в документе говорится о «консолидации системы альянсов в экономическую группу»5. Из этого вытекает стремление превратить сеть союзов США не только в военно- политическую, но и в экономическую коалицию, способную формировать альтернативные цепочки поставок, технологические альянсы и институциональные барьеры против избыточной зависимости от Китая. Тем самым формируется модель военно-экономического партнерства, в рамках которого безопасность и экономика интегрируются в единую стратегическую систему.

Примечательно, что в основе данной политики сохраняется модель «оси и спиц» (hub-and-spoke system), в рамках которой США выступают центральным элементом региональной архитектуры безопасности, а ключевые союзники – Австралия, Филиппины, Южная Корея, Япония и другие партнеры – обеспечивают устойчивость американского присутствия. Вместе с тем СНБ-2025 ориентирована на модернизацию этой модели за счет усиления многосторонних форматов взаимодействия. Особое значение в этом контексте имеют QUAD (Четырехсторонний диалог по безопасности (Quad Group of Nations)) и партнерство с Индией – одним из важнейших центров баланса сил в регионе1.

Вместе с тем данная трансформация сталкивается с объективными ограничениями. Государства региона демонстрируют различную степень зависимости от Китая и неодинаковую готовность к конфронтации. Распространенной моделью поведения государств региона остается стратегия хеджирования, предполагающая балансирование между США и КНР (Nedić, 2022). В этих условиях попытки Вашингтона консолидировать союзников в жесткую антикитайскую коалицию могут вызывать сопротивление и снижать эффективность союзнической политики.

Военно-стратегическая составляющая СНБ-2025 сохраняет центральное значение в обеспечении американских позиций в ИТР. Основу составляет концепция сдерживания, направленная на предотвращение вооруженного конфликта за счет поддержания благоприятного баланса сил и повышения издержек потенциальной агрессии2. В документе прямо указывается, что одной из ключевых задач США является «предотвращение войны в Индо-Тихоокеанском регионе», что отражает классическую логику реалистической парадигмы международных отношений3. При этом сдерживание трактуется не как абстрактная политическая установка, а как совокупность конкретных военно-стратегических мер, направленных на обеспечение превосходства США и их союзников в главных зонах потенциального конфликта.

Наиболее концентрированное выражение данная логика получает в тайваньском направлении. СНБ-2025 подчеркивает, что «сдерживание конфликта из-за Тайваня, в идеале путем сохранения военного превосходства, является приоритетом», а также выделяет в качестве отдельного императива необходимость «укрепления способности США и их союзников предотвратить любую попытку захвата Тайваня»4. Тем самым Тайвань рассматривается как критический элемент региональной архитектуры безопасности, контроль над которым способен существенно изменить баланс сил в ИТР.

Практическая реализация политики сдерживания в СНБ-2025 связана с намерением США создать армию, способную предотвратить агрессию в любой точке «первой островной цепи»5, что предполагает развитие распределенной инфраструктуры, расширение доступа к базам союзников и рассредоточение военных ресурсов. Подобный подход соответствует концепции распределенного сдерживания, направленной на усложнение планирования и реализации потенциальной военной операции со стороны Китая.

Существенное внимание уделяется также ЮКМ как одному из основных узлов региональной безопасности. СНБ-2025 предупреждает о недопустимости ситуации, при которой какая-либо держава сможет контролировать данный морской путь и ограничивать свободу судоходства, включая возможность «вводить пошлины» или препятствовать доступу к жизненно важным ком-муникациям6. В связи с этим стратегия предусматривает жесткие меры, усиление военно-морских возможностей и сотрудничество с партнерами «от Индии до Японии и далее», заинтересованными в сохранении открытых морских коммуникаций7.

Важным элементом стратегии является интеграция союзников в систему сдерживания. СНБ-2025 подчеркивает, что США «не могут и не должны» обеспечивать безопасность региона в одиночку, что обусловливает необходимость распределения бремени между партнерами8. Это выражается в требованиях увеличения оборонных расходов союзников, повышения их военных возможностей и расширения участия в совместных операциях1. Таким образом формируется многоуровневая система коллективного сдерживания, в которой национальные потенциалы государств региона дополняют друг друга (Turashvili, 2025).

Вместе с тем эффективность данной модели сталкивается с рядом ограничений. Во-первых, поддержание военного превосходства требует значительных ресурсов и устойчивого развития оборонно-промышленной базы, что в условиях конкурирующих глобальных приоритетов, в частности смещения фокуса на ближневосточный театр военных действий, представляет серьезный вызов2. Во-вторых, готовность союзников к участию в конфликтах высокой интенсивности остается неоднородной и зависит от их национальных интересов и уровня риска (Gomez et al., 2025). В-третьих, усиление военного присутствия США может восприниматься Китаем как фактор эскалации, что повышает вероятность возникновения кризисных ситуаций3.

В результате исследования можно сделать некоторые выводы. Стратегия национальной безопасности США 2025 г. закрепляет за Индо-Тихоокеанским регионом статус одного из ключевых направлений внешней политики второй администрации Д. Трампа. Несмотря на формальное выдвижение Западного полушария на первое место в географической иерархии приоритетов, именно ИТР сохраняет значение главной внеполушарной арены долгосрочной конкуренции США за экономическое, технологическое и военно-стратегическое лидерство. Анализ СНБ-2025 показывает, что Вашингтон сохраняет курс на сдерживание Китая, однако меняет характер его обоснования: если ранее противостояние с КНР преимущественно интерпретировалось через идеологическую конфронтацию, то в новой стратегии акцент переносится на геоэкономические, технологические и военно-стратегические аспекты соперничества.

Ключевой особенностью СНБ-2025 становится интеграция трех взаимосвязанных направлений американской политики в ИТР – экономической безопасности, системы военного сдерживания и союзнической координации. Экономическая устойчивость, защита цепочек поставок, технологическое лидерство и снижение зависимости от Китая рассматриваются как фундамент сохранения глобального влияния США. Одновременно Вашингтон стремится модернизировать систему союзов, превращая ее не только в механизм военно-политического взаимодействия, но и в инструмент экономической и технологической консолидации государств региона.

Военно-стратегическое измерение стратегии строится вокруг задачи предотвращения изменения регионального баланса сил в пользу Китая, прежде всего в Тайваньском проливе, Южно-Китайском море и в пределах «первой островной цепи». При этом США ориентируются на распределение бремени сдерживания между союзниками и партнерами, усиливая их роль в обеспечении региональной безопасности (Храмова, 2025: 189). Вместе с тем эффективность данной модели ограничивается неоднородностью интересов государств ИТР, их высокой экономической взаимозависимостью с КНР, а также противоречием между протекционистской логикой курса «Америка прежде всего» и задачей формирования устойчивой коалиции союзников.

Дополнительным фактором, осложняющим реализацию американской стратегии, стала вовлеченность США в вооруженный конфликт на Ближнем Востоке в 2026 г. Переброска систем противоракетной обороны THAAD из Южной Кореи4, а также перемещение авианосных ударных групп в Ближневосточный регион5 продемонстрировали ограниченность американских ресурсов при необходимости одновременного поддержания присутствия на нескольких стратегических направлениях. Данная ситуация выявила проблему стратегического перенапряжения США и показала, что развитие кризисов за пределами ИТР способно временно смещать фокус американского внимания и вынуждать Вашингтон перераспределять свои силы и ресурсы.

Однако подобная корректировка не свидетельствует о снижении долгосрочной значимости Индо-Тихоокеанского региона для США. Напротив, анализ положений СНБ-2025 показывает, что

ИТР продолжает рассматриваться американским руководством в качестве основного пространства долгосрочной глобальной конкуренции, поскольку именно здесь сосредоточены ключевые экономические, технологические и военно-политические процессы XXI в. В этом контексте ближневосточное направление выступает скорее как фактор тактического отвлечения ресурсов, тогда как стратегические установки США по-прежнему ориентированы на сохранение ведущих позиций в ИТР и ограничение расширения китайского влияния.

Таким образом, СНБ-2025 формирует концептуально целостную, но сложную в практической реализации модель американской политики в ИТР, эффективность которой будет определяться способностью США одновременно сохранять военное превосходство, обеспечивать экономическую устойчивость, удерживать союзников в рамках единой стратегии и избегать чрезмерного распыления ресурсов между несколькими глобальными кризисными направлениями. Несмотря на временное смещение внимания Вашингтона на Ближний Восток, ИТР остается долгосрочным внешнеполитическим приоритетом США и центральной ареной стратегического соперничества с КНР.