Становление клептократии: эрозия глобального управления в эпоху трампизма и ее последствия для Китая

Белорусский государственный университет, Минск, Республика Беларусь, ,

,

спецификой внешнеполитического дискурса администрации Д. Трампа. Периоды двух его президентских каденций сопровождались не просто пересмотром основ либерального порядка, а фактическим переходом к «трансакционному реализму», сопровождавшемуся ростом клептократических тенденций. Подобные деструктивные проявления расшатывают устойчивость международных институтов. В этом контексте китайско-американское противостояние уже не ограничивается рамками классической конкуренции, а трансформируется в глубокое институциональное столкновение, размывающее стандарты глобальной прозрачности.

Несмотря на обилие научных работ по различным аспектам «трампизма» (Зуенко, 2020; Лавров, 2025; Лэйн, 2025; Приходько, 2025; Сокольщик, 2024; Чжан, 2021 и др.), вопрос о том, как именно клептократизация политических элит влияет на долгосрочную устойчивость международного права, до сих пор не разработан. Представляется, что эрозия глобальных норм стала прямым следствием деградации правовых режимов, регулирующих двустороннее взаимодействие. Сквозь призму институциональной нестабильности открывается возможность по-новому оценить те вызовы, с которыми сталкивается внешнеполитическая стратегия КНР в условиях перманентной смены правил игры на мировой арене и разрушения традиционных механизмов дипломатии.

Настоящая статья нацелена на выявление глубинных механизмов деградации системы международного права под влиянием политики Д. Трампа. В центре исследовательского внимания находится задача по реконструкции трансформации институциональной среды в течение двух сроков его президентства, а также анализ рисков, возникающих в результате ослабления глобальных стандартов управления.

Научная новизна исследования видится в попытке концептуализировать клептократические практики как фактор разрушения международного доверия, что критически важно для понимания будущих контуров китайско-американских отношений в эпоху тотальной неопределенности.

Теоретический фундамент данной работы опирается на положения наступательного реализма (Миршаймер, 2015), адаптированные к специфике современных вызовов – в частности, к проявлениям клептократии и трансакционным парадигмам в американском внешнеполитическом курсе. Исходя из постулатов Дж. Миршаймера о системной анархии, диктующей великим державам императив максимизации относительной мощи, в исследовании доказывается, что механизмы «связанных сделок» (Cooley, Nexon, 2026) выступают не случайным отклонением, а высокотехнологичным инструментом реализации национальных интересов.

Для комплексной оценки влияния клептократии США на глобальное управление, а также для дифференциации индивидуального стиля лидерства и глубоких трансформаций национальных стратегий в данной работе применяется следующая методология: во-первых, сравнительно-исторический метод, который позволил эксплицировать преемственность в стратегиях Д. Трампа и Дж. Байдена по купированию технологической экспансии Пекина. Во-вторых, метод системного анализа: эволюция концептов «трампизм» и «великое соперничество» реконструирована с помощью дискурс-анализа основополагающих документов планирования (стратегий национальной безопасности, ведомственных докладов). Наконец, в-третьих, метод кейс-стади, примененный к анализу трансакционных практик США, послужил инструментом верификации гипотезы о переходе великих держав от нормативно-правового регулирования к открытой конкуренции преимуществ в рамках так называемых «клептократических» сценариев взаимодействия.

Основная часть . Исследование феномена клептократии в современных международных отношениях требует обращения к его концептуальным истокам. Как отмечает К. Мишель в своем фундаментальном труде «Американская клептократия», данный феномен перестал быть проблемой исключительно «неудачных государств» и превратился в глобальную систему, где финансовые механизмы развитых экономик используются для легитимации незаконно нажитых средств (Michel, 2024: 115). Этимологически данный термин восходит к древнегреческим корням «klepto» (кража) и «kratos» (власть), что в буквальном переводе означает «власть воров».

Клептократия понимается как форма государственного управления, при которой правящие круги используют свою власть для систематического присвоения национальных богатств и государственных ресурсов1.

Однако в современных условиях данная трактовка претерпевает существенную трансформацию, выходя за рамки простого расхищения бюджета. В этой связи важно подчеркнуть, что анализ текущих политических реалий США указывает на возникновение определенного симбиоза между структурами власти и идеологией «трампизма». В рамках данного исследования последняя рассматривается как своего рода катализатор становления клептократической модели нового типа, что находит свое подтверждение в новейших исследованиях траектории развития данной идеологии (Schram, 2026). Взаимодействие этих факторов приводит к тому, что лозунг «America

First» становится своего рода «легитимационным каркасом» для демонтажа антикоррупционных механизмов. Ключевым элементом здесь выступает концепция «государства-корпорации», где внешнеполитические ресурсы, от санкций до дипломатии, превращаются в объекты «связанных сделок» (bundled transactions).

В рамках современного политологического дискурса клептократия трактуется не просто как коррупционная девиация, а как специфическая модель управления, при которой государственные институты используются правящими элитами для систематического извлечения личной выгоды в ущерб национальным интересам. Для первого периода президентства Д. Трампа (2017–2021 гг.) было характерно проявление подобных тенденций, выразившееся в персонализации внешнеполитических решений и размывании границ между государственным институтом и частным ресурсом. Наиболее показательным стал план Д. Трампа по покупке Гренландии у Дании в 2019 г. Как отмечает журнал «The Economist», эта идея показала, что суверенные территории воспринимаются не как полноценные субъекты международного права, а, скорее, как недвижимость, которую можно купить и продать. Подобный подход привел к серьезному дипломатическому кризису и расколу внутри трансатлантического сообщества1.

Во второй президентский срок Д. Трампа его действия стали еще радикальнее. Например, в 2025 г. он объявил, что американские войска захватят президента Венесуэлы Н. Мадуро2, что и было реализовано в ночь на 3 января 2026 г. Об этом американский президент Д. Трамп сообщил в своей соцсети «Truth Social»3. А в начале 2026 г. прозвучали уже прямые угрозы «тотальной войны» с Ираном4, реализовавшиеся в феврале того же года5. Эти события показывают: администрация Д. Трампа готова использовать высший военно-политический ресурс ради сиюминутных целей. Но чтобы понять суть происходящих изменений, необходимо изучить содержательный характер идеологии 45-го президента, которая способствовала переходу этих практик в системную модель «пакетных сделок» (bundled transactions). В этой модели дипломатические ультиматумы и военное давление спокойно соседствуют с частными интересами. В итоге внешняя политика США перестает быть инструментом поддержания мирового порядка и становится обычным торгом.

Проблему усугубляет конфликт интересов. Международные обозреватели, в том числе из «The Guardian», пишут, что он накладывает «тень клептократии» (shadow of kleptocracy) на все государственное управление в США. В рамках этой модели государство, по сути, работает на частный бизнес элиты. В редакционной статье издания прямо сказано: институты американской государственности разъедает то, что личные коммерческие интересы – будь то стройки или цифровые платформы – тихо, но верно определяют внешнеполитический курс. Так и возникает «теневая дипломатия»: доступ к официальным лицам и санкционные льготы зависят только от одного – лояльности к активам хозяина Белого дома6.

Более того, приватизация властных полномочий находит свое выраженное воплощение в специфической «кадровой селекции», направленной на демонтаж независимого профессионального бюрократического аппарата. Ярким подтверждением этой деструктивной тенденции стали масштабные чистки в Государственном департаменте США в июле 2025 г., затронувшие, по данным агентства «Reuters», более 1350 кадровых сотрудников7. Подобная радикальная реорганизация ключевых ведомств свидетельствует о переходе к модели «кадровой клептократии», при которой назначение на стратегические посты обусловлено не профессиональным цензом или экспертными компетенциями, а готовностью функционеров беспрепятственно обслуживать системную модель «связанных сделок».

Институциональная деформация системы государственного управления дополняется формированием специфического симбиоза между политической властью и крупнейшим технологическим капиталом. Как отмечает «Foreign Policy», в период второго срока президентства Д. Трампа наблюдается беспрецедентное слияние государственных функций с интересами технологических олигархов, олицетворением чего стало влияние И. Маска на процессе принятия решений1. Данный феномен выходит за рамки традиционного лоббизма, трансформируясь в прямую партисипацию частного капитала в управлении государственными ресурсами через такие структуры, как Департамент государственной эффективности (DOGE). Подобные механизмы свидетельствуют не просто о коррупции, а о системном сращивании государственных инструментов с частными интересами. В результате внешняя политика США все больше приобретает черты приватизированной системы, где решения принимаются под диктат олигархических групп.

Системный конфликт интересов в американской политике больше не рассматривается как этическая проблема. Вместо этого он стал обычным инструментом власти. Ситуация иллюстрирует прямую трансформацию суверенных преференций в капитал узких групп. В результате этих изменений внешняя политика США теряет свою институциональную основу, а ее глобальное взаимодействие превращается в серию транзакционных соглашений.

Внутренние процессы клептократизации в американской политике сегодня все чаще переносятся на международный уровень. Если в рамках традиционного либерального порядка институты служили инструментом стабилизации и предсказуемости, то в «алгоритме Трампа» они превращаются в препятствие для персонализированных сделок.

В этой связи ключевое значение имеет концепция Дж. Айкенберри, изложенная в его работе «Мир, безопасный для демократии» («A World Safe for Democracy»). Исследователь аргументирует, что стабильность глобального управления опирается на «либеральный интернационализм» – систему, в которой держава-гегемон ограничивает свои действия общими правилами в обмен на институциональное доверие (Ikenberry, 2020: 153). Однако трампизм фактически денонсирует этот социальный контракт. С точки зрения данного исследования, «институциональный нигилизм», о котором предупреждал Дж. Айкенберри, является прямым следствием трансформации государства в инструмент накопления персонального политического и экономического капитала. Когда внешняя политика перестает рассматриваться как производство общественных благ и становится механизмом краткосрочного извлечения выгоды, многосторонние институты начинают восприниматься не как активы, а как препятствия для «искусства сделки» (Ikenberry, 2020).

Ярким примером такого подхода служит практика «декларативной дипломатии», ориентированной на создание персонального медийного капитала в ущерб реальному разрешению конфликтов. В частности, на саммите АСЕАН в 2025 г. администрация Д. Трампа поспешно содействовала подписанию соглашения о прекращении огня между Таиландом и Камбоджей2. За громким медийными заголовками скрывалась лишь очередная декларация: ключевые узлы, такие как демаркация границ и реальный мониторинг, так и остались без обсуждения. Личный «миротворческий» пиар показал, что дипломатические правила перестают соблюдаться.

Политика «институционального нигилизма» продолжает разрушение принципа многосторонности в международных отношениях. Она продвигает практику распространения «прислуживающей дипломатии» (servile diplomacy) для союзных Америке стран. В этом контексте ярким примером стал визит премьер ‑ министра Японии С. Такаити в Вашингтон в марте 2026 г. Переговоры показали, что японская сторона готова жертвовать национальными интересами и принципами международного права ради личного одобрения ее действий со стороны американского лидера³. Очевидно, что такая политика ставит под угрозу интересы всех государств, кроме США.

В частности, администрация С. Такаити заявила, что собирает силы самообороны в Ормузский пролив, чтобы конвоировать суда. Оппозиция Японии резко раскритиковала эту инициативу. По ее мнению, подобные действия нарушают «мирную конституцию» страны и игнорируют дипломатические усилия, направленные на урегулирование ближневосточного конфликта4.

И еще: США продолжают «чрезмерные закупки» оружия. За период 2018–2023 гг. они потратили 22 млрд долл. на эти цели. Такие действия показывают, что Соединенные Штаты «уходят» от стратегического партнерства к модели «транзакционного подчинения». Японская дипломатия в данный период выглядит как «угодническая»1. Это значит, что Токио потерял свою самостоятельность во внешней политике и теперь следует интересам Вашингтона. На наш взгляд, Дж. Ай-кенберри прав: это разрушает структуру общей безопасности, превращая ее в набор разных двухсторонних сделок, где правила определяются только личными предпочтениями правящих (Ikenberry, 2020: 164).

Трампизм разрушает работу глобальных институтов через механизм выхода США из международных соглашений (отказ от обязательств по Парижскому соглашению по климату2 и по Совместному всеобъемлющему плану действий (СВПД) по иранской ядерной программе3). Применяется политика «пустого кресла» – стратегия поведения дипломатической миссии государства, которую применяла Франция в Совете министров Европейского экономического сообщества (ЕЭС) с 1 июля 1965 г. по 29 января 1966 г. Она заключалась в постоянном отсутствии французских делегаций на заседаниях Совета, что фактически парализовало работу института и всей политической системы ЕЭС. (Бида, 2011). Сегодня США обращаются к ней, чтобы изменить правила, которые ограничивают свободу американского государства. В этом контексте трампизм – тактика, целенаправленно ослабляющая идею общей ответственности.

Б. Фауде и Й. Карлсруд отмечают, что современная структура глобального управления стоит перед выбором – инновация или упадок. Согласно их «тезису об упадке» (decline thesis), последовательный выход США из многосторонних структур приводит к так называемому «институциональному дрейфу» (institutional drift), который заставляет формальные межправительственные организации адаптироваться к быстро меняющейся политической ситуации (Faude, Karlsrud, 2025: 129).

Подобный «институциональный нигилизм» создает прецедент, при котором международное право превращается в необязательный набор опций, зависящий от краткосрочных внутриполитических выгод правящей элиты. Этот процесс усугубляется тем, что трампизм выступает катализатором возврата к традиционной политике «великих держав», игнорирующей институциональные ограничения. Б. Фауде и Т. Хайнкельманн-Вильд подчеркивают, что «Трамп II» представляет собой еще более серьезный вызов, чем его первая администрация, поскольку теперь разрушение международных норм происходит в условиях обостренного системного соперничества (Faude, Heinkelmann-Wild, 2025: 306). В этой ситуации защитники многосторонности оказываются ограниченными в своих маневрах, что ведет к постепенной эрозии правил ведения международной торговли и безопасности.

Таким образом, политика «выхода» (exit policy) из международных соглашений становится не просто инструментом давления, а механизмом целенаправленного ослабления глобальных регуляторных стандартов, что открывает путь к фрагментации мирового порядка.

Первыми под удар политики «выхода» попадают традиционные союзники США, прежде всего страны Европы. Действительно, возвращение Д. Трампа в Белый дом в 2025 г. фактически «взорвало» привычный миропорядок, заставив европейских лидеров лихорадочно искать способы адаптации к новой реальности4. Если раньше трансатлантическое партнерство считалось незыблемым фундаментом либеральной системы, то сегодня Европа сталкивается с необходимостью «самостоятельного выживания» в условиях геополитического вакуума, созданного Вашингтоном. Резонансные заявления Д. Трампа относительно будущего НАТО и гарантий коллективной безопасности (ст. 5 Вашингтонского договора)5 ставят под сомнение десятилетиями выстроенную архитектуру трансатлантического единства. Подобный сценарий подтверждает тезис Б. Фауде о переходе к политике «великих держав», где институциональные ограничения больше не играют сдерживающей роли (Faude, Heinkelmann-Wild, 2025: 310). Для Евросоюза это не просто экономические риски из-за торговых пошлин. Это еще и глубокий кризис идентичности: Европейский союз больше не может быть коллективным гарантом международного права. И когда европейский вектор глобального управления расшатывается, это запускает похожие процессы в других регионах мира.

Однако если для Европы вызов – это в первую очередь оборона, то для стран третьего мира и Глобального Юга последствия трампизма носят уже экзистенциальный характер. Развивающимся государствам международные институты и правила (ВТО, климатические структуры ООН) всегда служили единственной защитой. Глобальный Юг теряет доступ к справедливым механизмам распределения ресурсов и разрешения споров. В новой реальности развивающиеся страны сталкиваются с «фрагментированной глобализацией» – когда право сильного перевешивает международные нормы. В итоге вместо инклюзивного глобального управления получается «блоковая фрагментация»: доступ к ресурсам и рынкам определяется не законом, а лояльностью к тому или иному центру силы.

Этот кризис особенно сильно бьет по продовольственной и финансовой стабильности развивающихся стран. США снижают объемы участия в многосторонних инициативах – например, во Всемирной продовольственной программе или Зелёном климатическом фонде. Страны Африки и Латинской Америки теряют нужные ресурсы. Им нечем приспосабливаться к климату и нечем бороться с голодом1. В ВТО механизм разрешения споров больше не работает. Малые экономики не могут оспорить протекционизм богатых стран. Получается, что экономический эгоизм становится легальным. Международное право больше не щит для слабых. Глобальный Юг теперь в сложной ситуации: ему угрожают новые долги, технологическая изоляция. Поэтому развивающиеся страны все активнее ищут другие центры силы, на которые можно опереться.

В этой ситуации политика США создает для Китая огромные проблемы как для ключевого лидера развивающегося мира и главного сторонника концепции многополярности. Пекину нужны стабильные институты. Это условие для реализации инициативы «Один пояс, один путь» и обеспечения глобальной экономической безопасности. Но США разрушают правила международной торговли. Их действия угрожают китайской экспортной модели и тормозят технологическое развитие страны. Пекин вынужден создавать и продвигать новые способы глобального управления, чтобы заполнить пустоту в мировом лидерстве. Трампизм превращает Китай из участника системы в ее реформатора и защитника, продвигающего многосторонность через региональные и глобальные институты, развивающего незападные форматы партнерства. Шанхайская организация сотрудничества и механизмы взаимодействия с Ассоциацией государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) становятся ключевыми инструментами Китая. Параллельно он укрепляет диалог с Евразийским экономическим союзом (ЕАЭС) и активно участвует в Совещании по взаимодействию и мерам доверия в Азии (СВМДА). КНР выстраивает сеть партнерств, создающих альтернативу политике закрытых блоков, и предлагает свою модель мироустройства – «Сообщество единой судьбы человечества», которая способна противостоять разделению институтов и одностороннему протекционизму.

Однако подобное поведение ставит Китай в выраженную оппозицию США, что влечет за собой обострение отношений между ними. Самое яркое проявление этой борьбы – процесс «технологического разрыва» (decoupling). При втором сроке Д. Трампа Вашингтон усилил экспортный контроль в отношении Китая. Пекину закрыт доступ к важным технологиям, таким как полупроводники и системы искусственного интеллекта. Китайские эксперты отмечают: разрыв цепочек поставок заставил КНР пересмотреть стратегию поведения и перейти к «сильной модели автономности», которая защищает инновационную экосистему страны от внешнего давления (Цинь Яцин, Чжан Янь-шэн, 2020: 8). Пекин включил импортозамещение и быстрый рост науки в перечень национальных приоритетов, обеспечивающих безопасность страны. Поэтому КНР отвечает на давление моделью «двойной циркуляции»: внутренний рынок и отечественные инновации стали главными драйверами роста экономики государства. США пытаются изолировать Китай в технологиях, однако, как представляется, это только ускоряет приобретение им самостоятельности в цифровом развитии.

Заключение. В завершение рассуждений необходимо отметить, что на сегодняшний день глобальное управление сталкивается с серьезными проблемами, которые во многом вызваны феноменом трампизма. Это явление представляется следствием глубокой деградации политических механизмов, существующих в западных странах. Когда системы управления становятся слабыми, а уровень коррупции увеличивается, международное право начинает использоваться как инструмент для достижения целей отдельных групп, что подрывает его легитимность и эффективность. В условиях такого кризиса Пекин осознает необходимость изменений и переходит к новому этапу своей внешней политики. Китай, который ранее придерживался более пассивного подхода к интеграции в международное сообщество, теперь вынужден активно развивать собственные технологии и создавать новые институты. Это делается с целью минимизировать риски, связанные с возможной изоляцией страны в глобальном контексте. Китай отвечает на вызовы, которые предъявляет современность, без применения военной силы и развития конфликтности. Он предлагает более мирный и конструктивный подход к решению глобальных проблем управления, выраженный в концепции «сообщества единой судьбы человечества». Эта идея, которая когда-то могла казаться лишь теоретической концепцией, сегодня становится реальной основой для обеспечения мировой стабильности и создания более справедливого мира в будущем. Важно отметить, что данная инициатива не только подчеркивает стремление Китая к сотрудничеству и взаимопониманию, но и отражает его готовность взять на себя ответственность за формирование новой архитектуры международных отношений. В условиях глобальных вызовов, таких как изменение климата, экономическая нестабильность и пандемии, идея о совместном будущем становится особенно актуальной.

Таким образом, можно утверждать, что подход Китая к международной политике может сыграть ключевую роль в формировании более безопасного и гармоничного мира.