Мир рязанских переселенцев пореформенного периода: к вопросу о методах исследования миграций и локальной адаптации переселенцев на Алтае

Проблемы переселений и адаптации вновь прибывших на новых местах нельзя считать решенными, хотя им посвящено несколько монографий, в т.ч. написанных на сибирских материалах. Эти проблемы стали особенно актуальными в настоящее время, когда стремительные изменения в социальной и этнической сферах охватили не только Россию, но и весь мир. Исторический опыт адаптации восточнославянских крестьян-переселенцев из Европейской России в Сибири во второй половине XIX – начале ХХ в. и их взаимодействие с местным русским старожильческим населением привлекали и привлекают пристальное внимание ученых-историков и этнологов. Н.М. Лебедева рассматривала «успешную адаптацию» как приспособление к новым условиям по типу интеграции или овладение навыками незнакомой культуры до достижения полной социальной адекватно сти в ней; «неуспешной» она называла адаптацию по типу психологической защиты или даже изоляции [1993, с. 34]. В исторической литературе не раз высказывалось мнение о том, что принимающее сообщество тоже должно приспособиться к приезжим, чтобы восстановить баланс безопасности, нарушенный их появлением [Сибирские переселения, 2006, с. 8]. В межличностных отношениях преобладали представления о преимущественных правах первопоселенцев. Именно с такой ситуацией пришлось столкнуться в Сибири переселенцам из Рязанской губ. в конце XIX – начале ХХ в.

Известно, что устойчивость любых историко-культурных образований зависит от степени их адекватности новым условиям жизни [Там же]. Если традиционные «формы жизни» соответствуют новым реалиям, региональный процесс колонизации будет гармонично развиваться в русле сохранения традиций хозяйственного и пространственного уклада. Наоборот, противоречия между старым проверенным опытом и новыми условиями существования влекут определенные изменения в традиционных системах хозяйствования и материальной культуре, манерах, верованиях, представлениях, затрагивая и область духовной культуры.

Интервьюирование как этнографический метод сбора информации использовалось автором в виде формального и гораздо в большей степени – неформального интервью, «жизненных историй». Автор применяла метод взаимодополнения архивных и этнографических данных, который можно назвать методом интеграции архивных и этнографических источников (далее – ИАЭИ). Это дало возможность дополнить историко-архивными свидетельствами и статистическими данными наблюдаемые этнографические факты и информацию, полученную при интервьюировании. Метод интеграции архивных и этнографических источников позволил подтвердить сообщения информантов о местах выхода предков, в данном случае о местностях Рязанской губ.

В ходе исследования применялась авторская методика сравнительного полевого исследования (далее – СПИ), которую можно рассматривать как разновидность сравнительно-исторического метода. Специфика методики СПИ заключается в том, что сбор необходимого этнографического материала проводится не только в местах современного проживания представителей этнографических/этнокультурных групп, но и на предположительной или достоверной прародине их прадедов на уровне одного временного среза. В этом случае полевые материалы сопоставляются не с архивными или опубликованными данными, а с полевыми материалами, собранными в местах выхода переселенцев.

Целью исследования является выявление особенностей стратегий переселения и адаптации одной из многочисленных переселенческих групп из Рязанской губ., чтобы на новом концептуальном уровне проанализировать этнокультурную структуру восточнославянского населения Сибири в ХХ в.

Причины переезда: нужда или охота к перемене мест?

При изучении отечественного опыта освоения новых территорий следует учитывать новые исторические подходы. Например, Б.Н. Миронов указывает, что переселения стимулировались нехваткой земли при наличии земель, пригодных для пашенного земледелия, и отмечает формирование в массовом сознании российского крестьянства XVIII–XIX вв. миграционной парадигмы, делавшей земледельца психологически подготовленным к переселениям [2003, с. 27–28]. В «антропологии движения» А.В. Головнева феномен колонизации представляет интерес как механизм освоения пространства и социальных взаимодействий, в нем важны не столько итоги освоения новых территорий, сколько истоки движения – ситуативные толчки, породившие мотив, а затем технологию и традицию колонизации [2015, с. 9]. Для автора представляет интерес также анализ процессов и практик «перекодировки» культуры «охотников к перемене мест» на сибирской «украйне».

Переселенческое движение в Сибирь было подробно и всесторонне исследовано статистиком и публицистом В.Н. Григорьевым по материалам Рязанской губ. 1880-х гг.* Анализ интервью, которые проводились, в частности, с использованием приема «этнография соседа», а также собственных наблюдений и писем переселенцев позволил В.Н. Григорьеву сделать вывод о том, что желание смены места жительства выказывали бывшие государственные крестьяне*, хотя они, по сравнению с помещичьими крестьянами, находились в более выгодном экономическом положении – владели бóльшими земельными наделами [1885, с. 5–6, 10, 41]. Таким образом, по мнению В.Н. Григорьева, ситуация не сводится к переселению главным образом малоземельных семей. Переселенческое движение бывших помещичьих крестьян началось сразу после освобождения их от крепостной зависимости. У ученого вызывало удивление слабое участие в нем крестьян из северных уездов Рязанской губ., хотя у них условия для земледелия были значительно хуже, чем у крестьян южных черноземных уездов [Там же, с. 5, 12, 41]. Заметим, что такая ситуация, возможно, была характерна для 1870–1880-х гг., в более поздний период – конец XIX – начало ХХ в. – она изменилась: сохранились документы о перечислении крестьян из северных Касимовского, Пронского уездов Рязанской губ. в Томскую губ. (1900 г.) (Государственный архив Рязанской обл. (далее – ГАРО). Ф. 129. Оп. 386. № 367. Св. 17; № 402. Св. 19; № 421. Св. 20).

В.Н. Григорьев считал основными причинами движения будто бы свойственные русскому крестьянину «переселенческий зуд», «непоседство» [Там же, с. 42]. Жителей Рязанщины, стремившихся к переселению, называли «самарой», а процесс переселения – «уйти в самару»**. Ходоков, посланных обществами на поиски мест для поселения, называли «ссадчиками» [Там же, с. 3, 16]. С конца 1880-х гг., когда преобладающими стали переселения «на восток», обозначение «самары» или «самарцы» сменилось на «томенцы» – так называли выезжающих в Томскую губ. [Там же, с. 38]. Опросы крестьян-переселенцев или их соседей позволили В.Н. Григорьеву сделать вывод о причинах переезда: «…Нужда в разных ее проявлениях гонит крестьянина в далекую, но просторную сторону. То неудобное расположение надела, то аренда на тяжелых условиях, то недостаток топлива…» [Там же, с. 41–43]. Действительно, как показывают материалы ГАРО, в рязанских селениях даже при наличии леса нередко топили хворостом, валежником. Например, в «Пообщиных бланках» Рязанского губернского статистического комитета за 1886–1893 гг. относительно с. Рязаново Касимовского у. указано: «…Лесу у жителей мало, вследствие чего по большей части приходится им покупать его» (ГАРО. Ф. 7. Оп. 1. № 145. Л. 88). О ситуации с топливом в д. Аргамаковой Спасского у. статработник писал: «Топят покупным хворостом. Топливо сравнительно недорого: на дом средним числом обходится рублей 8… <…> Вблизи лесу для топлива почти нет. Крестьяне ездят за дровами на левую сторону Оки, в Мещеру, верст за 20 и за 30ть. Топят швырковыми (неколотыми. – Е.Ф.) дровами и сучьями» (Там же. Л. 59–130). «В с. Зыково Касимовского уезда, с. Иваноково Спасского у. и некоторых других селений для топлива, хотя и имелся свой мелкий лес, но его оказывалось недостаточно, поэтому приходилось покупать дрова в казенном лесу» (Там же. Л. 83). С надеждой на лучшую жизнь («хуже не будет») ехали в Сибирь бедняки, например, крестьянин из с. Подкидышева в Бийский окр. или семья из с. Топил Скопинского у., которые в родном селе из-за нехватки топлива «зимой с детьми в печи ночевали» [Там же, с. 44].

В «Пообщиных бланках» за 1886 г. получили отражение оценки качества земли, которые давали жители сел и деревень Ералтур, Шостье, Зыково, Ряза-ново, Гаврино, Давыдово, Рубецкое, Шаранино и пр. Касимовского у., Аргамаково (Руднева), Иваноково, Дегтяны, Старый Киструс, Головское и пр. Спасского у. (ГАРО. Ф. 7. Оп. 1. № 145. Л. 20, 34–35 об., 38–40, 43–46 об.,124, 234 об. и пр.). Во многих записях указано невысокое или плохое качество земли (Там же. Л. 196). Например, крестьяне с. Зыково Касимовского у. сообщали: «…Земля почти вся супесчаная, а есть немного суглинистой. Покос низменный, частью даже в воде; трава на покосе ковыль, частью мох» (Там же. Л. 83). Относительно земель д. Рязаново Касимовского у. говорится: «Земля, принадлежащая крестьянским селениям, не отличается доброкачественностью, вообще, выражаясь словами поселянина, она плохая. Почва – супесчаная. Пашня, луга, выгоны не удобны вследствие отдаленно сти от селения» (Там же. Л. 88). Встречаются также замечания о том, что «земля по качеству средняя, суглинистая» (Там же. Л. 59). Для того, чтобы на такой земле хорошо росли хлебные растения, необходимо было применять большое количество удобрений (Там же. Л. 88).

Еще одна важная причина крестьянских переездов – многолюдье и «стесненность в землях», хотя она была и не такой критичной, как в черноземных областях Российской империи (ср.: [Чуркин, 2006, с. 4; Фурсова, 2022, с. 123]), но тоже заставляла людей активно двигаться на восток. Количество дворов почти во всех селениях Рязанской губ. пореформенного пе- риода во время составления сведений (1861–1886 гг.) быстро росло, нередко удваивалось и утраивалось (ГАРО. Ф. 7. Оп. 1. № 145. Л. 196 об., 202 об., 216 об., 227 об.). По данным Рязанского губернского статистического комитета (отчет для Канцелярии рязанского губернатора за 1883 г.), во всех уездах, особенно в Рязанском, Егорьевском, Спасском, Касимовском, Ско-пинском, Михайловском, имела место прибыль населения (Там же. № 72. Л. 2 об. – 3).

Причиной переселения, например, рязанцев, как правило многодетных, была обеспокоенность тем, что «у детей земли будет мало». В.Н. Григорьев приводит такие сведения, полученные в ходе опросов крестьян: «Идет в Томскую губернию крестьянин села Бухова-го; семья его из 10 человек; с собою взяли 500 рублей; про него говорят: “Кредитный был человек, да земли только на одну душу, – ну и пошел”» [1885, с. 42]; «Идет на самару семья с тремя работниками; земли у нея 2 ¼ десятины четвертная; уход объясняют: земли мало, ребята на стороне (т.е. на заработках) балуются; оттого и пошел» [Там же, с. 43]. Были переселенцы, которые реагировали на призывы уехавших в Сибирь родственников соединиться вместе и жить в достатке. Так, крестьянин, переселившийся в с. Шубинка Бийского у., зазывая родственников, писал: «…пошеницу ем, а дома ржи не хватало». Бедные крестьяне земледельческих районов Рязанской губ., которые были вынуждены заниматься отхожими промыслами, стремились уехать, чтобы стать на новом месте «настоящими хозяевами-землепашцами» [Там же].

Сведения о переселениях из Рязанской губернии по данным ГАРО и экспедиции автора в Мещерский край

«Дела Рязанской Казенной палаты» свидетельствуют о том, что в 1873–1913 гг. активно подавали прошения о переселении в Сибирь крестьяне Данковского, Раненбургского, Сапожковского, Касимовского у. и др. (ГАРО. Ф. 129. Оп. 386. № 241, 242 и пр.). Местные крестьяне планировали переселяться в Енисейскую и Томскую губ., г. Владивосток (Там же. № 333, 337, 339, 359, 367, 402, 416, 421 и пр.).

В старожильческое с. Прокудское Кривощековской вол. Томского у.*, которое, судя по этнографическим материалам, славилось разбойными нравами местных жителей-чалдонов, в 1899 г. переселились и были причислены большие семьи крестьян из д. Березовки Еропкинской вол. Данковского у. Несколько семей из с. Никольского Долговской вол. Данковского у. были причислены к с. Сро сткинскому Сростинской вол.

Бийского у.*, а крестьяне д. Избище и с. Архангельского Данковского у. были причислены к с. Косихин-скому Косихинской вол. Барнаульского окр. (Там же. № 242. Л. 2–35). В 1899 г. в Косихинскую вол. переселились принадлежавшие ранее царевне грузинской крестьяне д. Дубровки Кочуровской вол. Данковского у. (Там же. № 242. Л. 2). Рязанские переселенцы из с. Ягодного Ягодновской вол. Данковского у. были причислены к с. Хайрюзовскому Бийской вол. Бийского у.** (Там же. № 241. Св. 10. Л. 1, 2 и пр.). Сохранились документы 1899 г. «о перечислении с увольнительными свидетельствами» крестьян Данковского у. Рязанской губ. «в крестьяне Кайлинской вол. Томского у. и губ.***, Смоленской вол. Бийского у.4*» (Там же. № 242. Л. 1–35). Имеются единичные документы о возвращении крестьян на родину. Михаил Иванов Кузнецов – глава семьи Кузнецовых из пос. Казанского Казаткульской вол. Каинского окр. – объяснил свое решение тем, что «не принадлежит к раскольничьим сектам» (Там же. Л. 35). Видимо, переселенцы не захотели жить рядом с иноверцами, возможно старообрядцами или баптистами.

Сохранился запрос Томской казенной палаты в Рязанскую казенную палату о лицах, «переселившихся без надлежащего разрешения5*», в общество безземельных крестьян Ново-Чемровки Шубенской вол. Бийского у.6* В списке значатся семьи: Ивана Афанасьева Будаева, вдовы Матроны Владимировой Третьяковой с двумя малолетними детьми из с. Малинок Кудрявской вол. Данковского у.; Федора Козьмина Кошелева из д. Ловпуновки (?) Зенкинской вол. Ранен-бургского у.; Василия Сидорова Торопчева (Тороп-чия) из с. Букового Баевской вол. Раненбургского у.; Логина Никитина Басманова из с. Демкина Путятин-ской вол. Раненбургского у.; Ивана Петрова Панфилова из с. Ряжского Троице-Лесуновской вол. и у. из государственных крестьян (ГАРО. Ф. 129. Оп. 386. № 241. Св. 10. Л. 1–2 об.). В 1899–1901 гг. в Шубинскую вол. переселились также семь семей (Ионовы, Марковы, Стигняевы, Васильевы, Акимкины, Федосовы, Демины) из Данковского и Раненбургского уездов (Там же. № 242. Л. 1–35).

В отличие от переселенцев из Российского Черноземья, которые составляли большие коллективы, рязанцы чаще всего объединялись в небольшие группы, включавшие несколько семей. В ГАРО немного сведений о таких группах: например, в одну из них входили 13 семейств крестьян, готовых к перечислению в Томскую губ. в 1899 г., из Данковского, Раненбург-ского и Сапожковского уездов (Там же. № 241. Св. 10. Л. 2–4). В указанной группе из 13 семейств отмечено объединение нескольких братских семей, вероятно, сыновей вдовы Варвары Андреевой* Городенцевой (на момент переселения 58 лет)**. Со своими двумя детьми, пасынком Василием, его женой и пятью детьми Варвара из с. Малинки Кудрявской вол. Рязанской губ. была перечислена в Томскую губ. (Там же). Из этого же села в списке значатся две семьи Городенцевых («Трофима Владимирова, 42 г.» и «Никиты Владимирова, 32 г.») с одинаковыми отчествами домохозяев соответствующего возраста, надо полагать, трех братьев. Одна из этих семей братская: Трофим с женой объединился с младшим братом Петром (37 л.) с женой; указаны также два их малолетних сына (по четыре года). Брат Никита, по-видимому, был средним в семье и входил в коллектив на переселение одной своей семьей, состоящей из родителей и двух малолетних детей. В списке перечислены четыре братские неразделенные семьи (Городенцевы, Пересыпкины, Найдины, Веселкины), три трехпоколенные – «деды – родители – дети/ внуки» и три двухпоколенные – «родители – дети». Семья Дымовых из с. Требунково (Требунок) Бигиль-денской вол. Данковского у.*** включала, помимо детей и родителей, мать мужа, а также двоюродных родственников по мужской линии – дядю и его сына. Часто, если семью возглавлял представитель старшего поколения, то это был вдовец или вдовица, который вместе с детьми и внуками был готов к переселению. Создается впечатление, что совместно проживавшие пожилые пары не стремились сменить местожительство. Статработник в указанных семьях зафиксировал 93 взрослых и детей, однако ревизских душ указано всего 12 чел.4*, отдельно выделены 41 неревизская душа и 40 душ ж. пола.

В эпоху освоения новых территорий в Томской губ. контактировали и взаимодействовали группы населения, не знавшие друг друга ранее. Следует заметить, что исходные территории были «геополитическими перекрестками», на которых в разных направлени- ях перекатывались миграционные волны [Головнев, 2015, с. 330]. Это подтверждается, в частности, полевыми материалами автора, мозаикой фамильных фондов этих местностей. При работе с документами ГАРО бросается в глаза разнообразие фамилий в списках крестьян на переселение. Фамилии местных крестьян практически не повторяются; нет фамильных гнезд, как, например, в Курском Черноземье или Западной Сибири. Вывод о значительном разнообразии фамилий в XIX – начале ХХ в. подтверждается наблюдениями автора, сделанными при посещении Старого кладбища на ул. Кокорина в г. Касимове (ранее Горо-дец Мещёрский).

Во время экспедиционных работ в Рязанской обл. были собраны убедительные материалы о том, что из Рязани в Западную Сибирь, Алтайский край переселялись не только русские, казаки, но и обрусевшие касимовские татары, мещёра, память о которой сохранилась здесь только в топонимике. Лейтмотивом высказываний местных жителей об этническом составе населения Мещёрского края было утверждение: «Местные все считаются русскими, несмотря татары они в прошлом или нет» (ПМА 2021).

Сведения о рязанских переселенцах в сибирских архивах

В сибирских архивах сохранились данные о рязанских переселенцах, составлявших как незначительную, так и большую или даже преобладающую долю в численности жителей населенных пунктов. Например, в 1916 г. в с. Скалинском Чаусской вол. Томского у. половина населения была представлена старожилами (51 %), второе место занимали переселенцы из Тамбовской губ. (30,6 %), третье – рязанские, орловские, пензенские, вятские и пр. переселенцы. В архивных документах значатся такие рязанские фамилии: Алешины (1 д/х), Афонины (1 д/х), Тарасовы (1 д/х) (Государственный архив Томской обл. (ГАТО). Ф. 239. Оп. 16. Д. 131. № 38, без нумерации).

Как отмечалось, согласно документам 1899 г., «крестьяне Данковского у. Рязанской губ. переселялись в Кайлинскую вол. Томского у. и губ.»*. В ГАТО имеются материалы о переселении рязанских крестьян в с. Кайлы Кайлинской вол. В 1916 г. рязанцы составляли 25 % населения села (63 д/х), при этом доля старожилов равнялась 16 %, а черниговцев – 19 %. Доля взятых вместе полтавских, могилевских, курских, харьковских переселенцев (28,2 %) была соизмерима с долей «рязанов»; остальные переселенцы (харьковские, нижегородские) составляли менее 5 % населения. Фамилии прибывших в 1881–1914 гг. переселенцев из Ря-

*Ныне Мошковский р-н Новосибирской обл.

Рис. 1. Осибирячившиеся пришельцы - великороссы. Фото и подпись М.А. Круковского, 1910-1912 гг. Архив МАЭ.

занской губ.: Быковы (4 д/х)*, Грановы (1 д/х), Громовы (1 д/х), Дмитриевы (1 д/х), Дубровицкие (2 д/х), Евсеевы (5 д/х)**, Зеленины (2 д/х), Зорины (1 д/х), Каратай (1 д/х), Киселевы (1 д/х), Корниловы (1 д/х), Курлай (1 д/х), Кузнецовы (10 д/х), Лобузановы (2 д/х), Максименко (1 д/х), Марковы (1 д/х), Онуфриевы (1 д/х), По-метовы (1 д/х), Попетовы (1 д/х), Рапапашины (3 д/х), Севостьяновы (2 д/х), Сорокины (7 д/х), Степаненко (1 д/х), Субботины (1 д/х), Федосовы (8 д/х), Щеголи-хины (2 д/х) (Там же. № 26, без нумерации, 248 д/х).

С 1870-х гг. Шубинская вол. Бийского у. ввиду обилия плодородных земель и близости строевого леса выделялась как место водворения новоселов (рис. 1). От ряда других (прежде всего степных) волостей Алтайского окр. эта волость отличалась тем, что старожильческое и переселенческое население составляли русские. Согласно статистическим данным, среди жителей Шубинской вол. было только 5 семей выходцев из малороссийских губерний [Материалы..., 1899, с. 3, 9]. Участие переселенцев в хозяйственном освоении территории Шубинской вол. Бийского окр. было очень заметным; по данным подворной переписи 1898 г., только 33 % составляли домохозяйства местных селений, остальные 67 % домохозяйств зафиксированы как пришлые со стороны [Там же, с. 6].

Среди новоселов в Шубинской вол. преобладали переселенцы из Европейской России, из них 5/6 являлись уроженцами земледельческих губерний - Рязанской, давшей волости 687 хозяйств, Тамбовской - 332, Воронежской - 187 [Там же, с. 7], Пермской и Вятской губ. - 149 хозяйств [Там же, с. 8].

По причине многочисленности рязанских переселенцев Шубинская вол. (ныне Зональный р-н Алтайского края) была выбрана автором для проведения полевых этнографических исследований. В 19801990-е гг. удалось провести семь интервью с представительницей потомков рязанских переселенцев из бывшей Шубинской вол., в детстве она проживала в с. Шу-бинка. О семье этих переселенцев сохранилась запись в делах Алтайской губернской земской управы Статистического комитета (Государственный архив Алтайского края/Центр хранения архивного фонда Алтайского края (далее - ГААК/ЦХАФАК). Ф. 233. Оп. 1а. № 854. Св. 66). В анкетах переписи населения по Бийскому у. Шубинской вол. за 1917 г. значился домохозяин «крестьянин-великоросс» Толмачев Федор Агапович (48 лет), указан мужской состав семьи - сыновья Гаврила (30 л.), Василий (27 л.), Иван (25 л.), внуки Андрей (13 л.), Павел (12 л.), Яков (9 л.), Дмитрий (4 г.), Сергей (11 л.). Женский состав семьи включал жену домохозяина 0едору, дочерей Анну (17 л.), Ульяну (16 л.), Авдотью (13 л.), Аграфену (12 л.), трех снох -Ирину (30 л.), Авдотью (27 л.), Зиновию (24 г.), внучку Аграфену (7 л.). Во время интервью с потомками семьи, в частности, с Татьяной Ивановной Толмачевой

1910 г.р. (по мужу Шадрина) выяснилось, что не все архивные данные отражают реальную ситуацию. Например, сноха Ирина была женой Ивана*, но, согласно переписи, она примерно такого же возраста, как Гаврила, и, возможно, состояла с ним в браке, а внучка Федора Агрофена, 7 л., указана так, видимо, по ошибке, в действительности была Татианой – наш информант (ПМА 1991). Так данные полевых исследований помогли уточнить материалы архивных источников.

В анкете семья Ф.А. Толмачева значится как переселенческая, «приписная к волости, надельная», переехавшая на Алтай из Рязанской губ. в 1881 г., т.е. во время, когда преобладал поток из южных областей. В 1917 г. после 36 лет проживания на Алтае семья засевала 15,7 дес. пшеницы, овса, гречихи, проса, льна, конопли, картофеля. С учетом оставленных под пары 8 дес. за семьей числилось всего 23,7 дес. пашни. Из сельскохозяйственных орудий у крестьян были жнейка-самосброска, веялка и три телеги на деревянном ходу. В анкетах переписи указано наличие 23 голов скота: 7 лошадей, 2 коровы, теленок, 8 овец, 2 ягненка, 3 свиньи. Промысловая деятельность домохозяина Федора Агаповича, который плотничал, видимо, приносила в семью дополнительный денежный доход (ГААК/ЦХАФАК. Ф. 233. Оп. 1а. № 854. Св. 66. Л. 48, 66 об.).

По соседству с Федором Агаповичем проживал его, вероятно, старший брат – Василий Агапович Толмачев (52 г.), которого Татьяна Ивановна называла «дядей». Семья не имела душевых наделов, но арендовала 3 дес. земли в д. Верх-Шубинка, за ней числилось всего 7,3 дес. вместе с парами. В «Анкетах переписи населения» отмечено, что Василий Агапович держал 19 голов скота: 5 лошадей, 3 коровы, 7 овец, 4 свиньи. Из домочадцев указаны два сына – Алексей (11 л.) и Николай (6 л.), внук 1,5 г. Из женского состава семьи перечислены: жена Акулина (46 л.), дочь Мария (24 г.), дочь Мария (17 л.), дочь Ксения (17 л.). Указаны также умершие за 1917 г. дети – Петр (2,5 г.) и Анна (10 мес.).

Полевые материалы о «рязанах» Шубинской волости Бийского уезда

Наш ключевой информант Т.И. Толмачева (1910– 2001 гг.) относилась ко второму поколению рожденных в с. Шубинка Шубинской вол. Ее мать Арина Прохоровна Богомолова (по мужу Толмачева) родилась в том же селе в 1887 г., а деды приехали в Сибирь из Рязанской губ. в 1880 г. (сведения об уезде или волости выхода не сохранилось. ПМА 1988). В середине 1920-х гг.

Т.И. Толмачева вышла замуж за Шадрина из семьи рязанских переселенцев (ПМА 1988, 1991, 1992). Семьи Шадриных из с. Шубинка в архиве отмечены и как рязанские, и как старожильческие, возможно, что так стали называть рязанцев, приехавших раньше 1880-х гг.

Свое детство, проходившее в условиях единоличного хозяйствования, информант вспоминала с радостной теплотой как «райское время» своей жизни. Со слов Е.А. Ярцевой – представительницы старшего поколения, приехавшим из мест, где не было ни леса, ни сена, а дома крыли соломой и мылись в печах, испытавшим нужду с. Шубинка Бийского у. казалось благодатным местом (ПМА 1992).

Для семей того времени были характерны многодетность, совместное проживание детей и внуков близкого возраста. «У нас в Шубинке в одной семье 45 жило. И потом отстроили свои дома восьми сыновьям… Тады детей вон по сколь было» (ПМА 1990, л. 59 об.). Информант Татьяна росла в православных семьях Богомоловых (родственники по линии матери) и Толмачевых (родственники по линии отца). Старшие члены семьи соблюдали все посты («Господь только из-за постов нас держит», – внушали детям уже с семивосьми лет) и праздники, молились 3 раза в день перед принятием пищи; по средам и пятницам, следуя запрету, не выполняли грязную, пыльную работу («не пряли, не ткали»), читали Библию, «душеполезную» литературу. Информант рассказывала о своих родственниках как о православных людях, регулярно посещавших службу в местной Покровской церкви. Сохранились семейные предания о привезенных в Сибирь иконах Казанской Божией матери (рис. 2), а также о пеших паломнических походах к святыням Киево-Печерской лавры, в Соловецкий монастырь и даже в Иерусалим во время проживания в Европейской России. О популярности таких паломничеств среди рязанцев сообщал и В.Н. Григорьев [1885, с. 10]. Мужчины семьи Толмачевых оканчивали церковно-приходские школы, были грамотными людьми. Брат дедушки Федора Агаповича – Василий Агапович (ок. 1867 г.р.) – служил в царской армии, а потом «перешел в красные».

В речи Татьяны Ивановны отчетливо слышалось характерные для южнорусских областей России аканье, яканье, фрикативное проговаривание г [Русские, 1997, с. 82]. Периодически в речи проскальзывали смягченные окончания глаголов третьего лица («он сидить, они видять»). Как свидетель жизни дореволюционной алтайской деревни, информант знала обычаи, нормы поведения современников, разговаривала на привычном, живом для нее говоре, владела терминологией того времени и той среды.

По воспоминаниям Татьяны Ивановны, ее родственники и земляки из Рязанской губ. жили не только в волостном старожильческом с. Шубинка, но и в расположенных рядом деревнях Безруковой, «Чамровки»

Рис. 2. Семейные иконы Казанской Божией Матери, с которыми переселенцы Толмачевы прибыли в Сибирь в 1881 г.

(офиц. название Чемровка) или вновь образованных. Брали невест из «куста деревень», где проживали люди со сходным бытовым укладом, как правило, свои же рязанцы, туда же приезжали на престольные праздники. Информант отмечала: «В Шубинке в честь Покровской церкви был престольный праздник Покров Божьей матери. К нам все съезжались из Безруковой, Чамровки, приезжали разные родственники и знакомые. Тетка Зиновия из Чамровки была взята, няня Анютка в Чамровку выходила взамуж… У нас уже, видишь, сколь там сватов-то! А Ильин день када подходит наши туда в Чамровку уезжают. В Безруковой был Михайлов день, все уезжают туда. Родственные связи крепкие были».

Татьяна Ивановна помнила практически всех членов семьи, записанных в «Анкетах переписи населения по Бийскому у. Шубинской вол. с Шубин-ское» за 1917 г. (ГААК. Ф. 233. Оп. 1а. № 854. Св. 66). Дочерей Федора Агаповича Авдотью, Анну, Ульяну и Аграфену информант называла «няньками»* («нянька Ульяшка», «нянька Дунькя»), т.к. они «водились» с ней. «Няньки» были воспитаны в атмосфере любви, это особенно ярко проявлялась в их отношении к детям. «Я одна маленькая была, а они со мной водились. И вот тетки стали из-за меня спорить, ру- гаться. Мама там далеко вяжет или косит, время подошло, бежить меня кормить. Я в зыбке лежала – так тогда все делали. И девчонки ссорились, кому меня нести к маме. Тогда решили им по неделе дежурить…».

Государство было заинтересовано в быстрейшем устройстве переселенцев на новом месте и оказывало семьям материальную помощь, для этого был создан, например, Комитет Сибирской железной дороги [Сибирские переселения, 2006, с. 30]. Однако и сами новоселы были людьми хозяйственными и мастеровитыми. Например, семья Богомоловых занималась сельским хозяйством, хлебопашеством; кроме того, «дедушка Прохор», по сообщению информанта, вел промысловую деятельность – делал кирпичи, особенно много изготавливал их к осени. Домой он обычно возвращался не только с деньгами, но и с товаром: «Если там в городе Бийске пробудет недели две, то идет домой и бесплатно целую сумку натолкают ему товар. А у него семья – семь человек. Он идет, радуется…». Дети бежали ему навстречу, и он всем припасал подарки, главным образом рубахи. Вообще, люди были добрые и отзывчивые, считала наш информант, «городские уважали деревенских», просто любили они крестьян. «К нам ездили… В Бийске вот одна бабушка Пастухова к нам ездила. Сколь раз я, еще маленькая, ездила погостить к ней в Бийск. Этот дом и сейчас еще сохранился недалеко от краеведческого музея, недалеко тут».

Промысловой деятельно стью занимались и в семье Толмачевых: ее глава Федор Агапович был

Рис. 3. Обед во время полевых работ. Балаган. Фото и подпись М.А. Круковского, 1910–1912 гг. Архив МАЭ .

плотником. На первое время в Сибири Ф.А. Толмачев построил небольшой дом. Позже, когда семья стала стремительно разрастаться, женились три сына и появились внуки, был построен новый дом. Про этот этап своей жизни и обычаи перехода в новый дом Татьяна Ивановна рассказывала так: «Потом сделали новый дом, надо переходить. А старый еще стоял, потом его продали. Мы, ребятишки, забежим в новый дом, а домовой давай глиной, глиной в нас кидать, швырять, а нам чудно, мы убежим… А там никого нет, а зайдем кидает, откуда неизвестно. Тада дедушке стали говорить. Дедушка отнес ему “бадик” (палочку) и шапку, чтобы он пришел в новый дом. Говорили так: “Милый мой, пойдем домой”. Оставят ему все, и он приходит. Почему-то завсягда кто построится говорил: “Ой, хозяина надо позвать”. <…> Они, как духи, невидимые, в каждом доме живут, не люди хозяева, а они». Информант также вспоминала, что по причине любви или нелюбви «хозяина» размножался или, наоборот, не плодился скот. «Какую скотину залюбит, та будет жить. У нас у одних не плодились лошади, вот маленькие и подыхали. Потом им рассказали, как хозяина звать. У их скот стал водиться».

При освоении новых земель и строительстве новых домов рязанским переселенцам приходилось, доказывая свое право на жизнь, взаимодействовать не только с соседями, местными жителями, но и с обитателями «неземного мира». Среди соседей, как отмечала Татьяна Ивановна, встречались люди, которые во вновь построенном доме не могли жить. «Вот остануться, ляжуть спать, все закидают (закроются («закинутся») на крючок. – Е.Ф.). Утром встанут – везде глина и все на свете. Вот че делается! Потом их научили, чтоб они отслужили молебен и купили икону Михайла Архангела. И с этих пор не стал, потому что Михайла Архангел – победитель, его боятся все».

В памяти информанта сохранилась побасенка шу-бинцев о встречах на новом месте проживания, судя по рассказу, с «хозяевами местности». В одном из садов* Шадриновых, который считался очень большим, «жили три человека». «Дак видели сколь раз выходят в черном во всем. Выйдуть, ищуть, ищуть мужики, никого нет. А видють выходять оттуда трое во всем черном. И там ищо у одних. Все говорили хозяева какие-то…»

У шубинцев, в отличие от других жителей, например, Ануйской вол.**, не было традиции сооружать «полевые балаганы», в которых с наступлением лета семьи жили в поле (рис. 3). «У них все равно как поселок тама. Вывозят туда птицу, скот и до самой зимы там живут. Вот Аксенова, Луговская, Старая Чем-ровка, Новая Чемровка – у вовсех балаганы были. В землю маленько зароют, так и спали, не закрывались, ничё» (ПМА 1990, л. 54). Указанные населенные пункты относились к старожильческим или, как говорила, Татьяна Ивановна, «сибиряки жили».

Еще в 1990-е гг. в с. Шубинка фиксировались специфические годонимы, т.е. названия улиц населенных пунктов (от др.-греч. ὁδός – путь, улица, русло), связанные с этнокультурной принадлежностью населения. Названия не только улиц, но и отдельных районов («края», «окóлки», «кóлки») и сегодня указывают на проживание культурных локальных групп. Село Шубинка было поделено на районы Сибирь и Рязань, в которых проживали старожилы-сибиряки и рязанские переселенцы, а их потомки соответственно живут до настоящего времени.

Выводы

Экспедиции в места выхода переселенцев в разных районах Европейской России и последующее сопоставление полученных материалов с этнокультурным наследием потомков этих людей в Сибири доказали продуктивность современного метода СПИ при исследовании сибирских переселенческих массивов, в данном случае из Рязанской губ. Правомерность использования авторского метода интеграции этнографических и архивных данных убедительно показана на примере рязанских семей Толмачевых – Богомоловых – Шадриных Шубинской вол. Бийского у. Томской губ., выстроена исследовательская цепочка от архивных материалов конца XIX – начала ХХ в. до полевых материалов конца ХХ в., раскрыты особенности локальной культурной адаптации переселенцев. Полевые материалы позволяют говорить о том, что еще второе поколение переселенцев, родившихся на Алтае до революции 1917 г., сохраняло южнорусское наречие (характерные аканье, яканье, произношение озвонченного х [ɣ], мягкие т в окончаниях 3-го лица ед. и мн. числа и пр.). Как в местах выхода на Рязанщине, так и на Алтае наблюдалось разнообразие фамилий. Этим рязанские переселенцы отличались от некоторых других южнорусских (курских) крестьян и сибиряков-старожилов, среди которых фиксировались «колоды» фамилий [Фурсова, 2022, с. 125].

Рязанские переселенцы – жители дореволюционных деревень Шубинской вол. – сохраняли специфику духовной и материальной жизни даже по прошествии почти 40 лет со времени поселения в Сибири. Рязанцы, твердо придерживаясь православной веры и соответствующих религиозных традиций, выделялись на фоне других южнорусских крестьян глубиной этнокультурной памяти как на персональном, так и коллективном уровне. Рязанские крестьяне-переселенцы селились чаще всего там, где проживали русские старожилы или переселенцы, и этим отличались, например, от курских переселенцев, выбиравших часто в качестве соседей выходцев из Малороссии (укра- инцев). Таким образом, до социально-экономических преобразований первой трети ХХ в. в этой среде сохранялся культурный стержень как средоточие ценностей и верований, который «не осознается ни членами группы, ни внешними наблюдателями, но проявляется в рефлексивном чувстве собственного отличия от всех остальных» [Sökefeld, 1999, p. 417]. Процесс адаптации был связан с освоением пространства и установлением сакральных связей с местными обитателями «иного мира», а в земной реальности – с заключением браков не только с рязанскими земляками, но и с сибирскими старожилами, что считалось престижным.

Исследование выполнено в рамках проекта НИР ИАЭТ СО РАН № FWZG-2022-0001 «Этнокультурное многообразие и социальные процессы Сибири и Дальнего Востока XVII– XXI в. Исследования меняющейся роли традиционных культур, социальных институтов и экологических парадигм».