«Николаевский» уголовный процесс: предварительное следствие

Некоторое время тому назад вниманию юридической общественности был предложен ряд публикаций автора настоящей статьи, посвященных российскому досудебному производству как одному из важнейших этапов уголовно-процессуальной деятельности, направленному на обеспечение возможности формирования позиции государственного обвинения для предстоящего судебного разбирательства. В первую очередь были проанализированы основные вехи и тенденции развития доктринальных, законодательных и практических подходов к организации и работе органов дознания (полиции) и предварительного следствия начиная с проведенной в 1860-е гг. Великой судебной реформы и заканчивая постсоветскими преобразованиями уголовной юстиции. Одновременно были выявлены не свойственные иностранным право-порядкам, предопределенные множеством исторических, политических и прочих причин особенности национальной системы досудебного производства, прежде всего выраженные в наделении правоохранительных органов полицейского, квазиполицейского и даже параполицейского типов юрисдикционными полномочиями судебно-следственного характера [6; 7].

Однако в этих публикациях практически не затрагивались более архаичные формы и методы расследования преступлений. В частности, не было уделено должного внимания предшествующему Великой судебной реформе так называемому «николаевскому» периоду развития уголовной юстиции. В связи с этим, автором уже давно вынашивались замыслы, направленные на постепенное восполнение данных пробелов – в целях выявления и распознания глубинных исторических корней российского досудебного производства. Тем более, что на сегодняшний день особого интереса к указанным вопросам со стороны других ученых не наблюдается. Некогда существовавшие в «дореформенной» России механизмы предварительного расследования (в терминологии тех лет – предварительного следствия) обычно рассматриваются достаточно фрагментарно. К тому же их краткие характеристики преимущественно ограничиваются несколькими негативными и весьма поверхностными штампами (об ужасах инквизиционного процесса, о «бенкендорфов-ских» жестокостях известного Третьего отделения Императорской канцелярии, о недозволительном для цивилизованного общества попирании прав человека, о господстве доктрины формальных доказательств и т.д.). А в завершении нередко формулируются «стандартные» выводы о неизбежности и абсолютной добродетельности предпринятых «прогрессивным» императором (читай, хорошим царем) Александром II либеральных преобразований.

Согласиться со столь неодобрительным отношением к собственной истории, конечно, нельзя. Ведь, несмотря на всю архаичность свойственного «николаевской» России правопорядка, в стране имелась абсолютно легитимная и вполне приемлемая для использования система досудебной уголовной юстиции. Существовала прокуратура; работали подразделения полиции, стряпчие [2, с. 125–126]; устанавливались четкие условия и механизмы реализации ими властных полномочий «анти-криминального» характера, в том числе связанных с уголовным преследованием подозреваемых (обвиняемых) и выдвижением в отношении таких лиц соответствующих правовых претензий [1, с. 33]. Этим вопросам и посвящена настоящая статья.

А начать хотелось бы с напоминания об отсутствии в «николаевской» России кодифицированного источника уголовно-процессуального права (в терминологии того времени – формального уголовного права). Как известно, первым отвечающим всем признакам подлинной кодификации [4, с. 147–160] законодательным актом уголовно-процессуальной направленности являлся Устав уголовного судопроизводства Российской империи 1864 года. До его принятия правила осуществления предварительного следствия включались в

Свод законов Российской империи - подготовленный группой опытных юристов [12, с. 179], введенный в действие в 1835 года и впоследствии претерпевший несколько редакций систематизированный мультиотрасле-вой сборник подавляющего большинства нормативных актов государства. Причем один из его томов - так называемый Свод законов уголовных (далее - СЗУ) - специально посвящался вопросам борьбы с преступностью. Он состоял из двух самостоятельных книг (частей): в книгу 1 включались нормы материального уголовного, а в книгу 2 - формального уголовного права.

Таким образом, книга 2 СЗУ, по сути, была упорядоченной совокупностью положений различных, появившихся в те или иные периоды отечественной истории источников уголовно-процессуального права: от принятого во время царствования Алексея Михайловича Соборного уложения до более поздних нормативных документов, обязанных своим возникновением правотворческой политике Петра I, Екатерины II, Александра I [9, с. 3]. К слову, многие из включенных в ее содержание статей являлись квинтэссенциями однородных, но свойственных разным этапам развития российской государственности правил уголовного судопроизводства [5, с. 238]. А вытекающие из книги 2 СЗУ общие подходы к уголовной юстиции предполагали изрядную степень преемственности по отношению к германскому инквизиционному процессу начала XIX века [10, с. 34; 11, с. 736].

В соответствии с СЗУ предварительное следствие являлось первым этапом уголовного судопроизводства. Оно проводилось полицией и сводилось к надлежащему расследованию всех имеющих значение для уголовного дела обстоятельств, в том числе к собиранию доказательств, способствующих изобличению виновного в совершении преступления человека [3, с. 124].

Поводами к началу следствия согласно положениям гл. 1 разд. 2 книги 2 СЗУ считались извещения (в современной терминологии - заявления), жалобы, доносы, доношения прокуроров и стряпчих, а также явки с повинной. Кроме того, полиции належало приступать к следствию и в иных случаях, связанных с усмотрением в неких обстоятельствах явных либо еще не вполне очевидных признаков преступления. При этом, исходя из смысла закона, основные критерии для дифференциа- ции поводов к началу следствия сводились к разнице в источниках получения и содержании получаемых полицией сведений. Так, извещением считалось сообщение, направленное «посторонним», то есть лично не пострадавшим человеком - ввиду прямо возложенной на каждого добропорядочного члена социума обязанности «доводить до сведения надлежащего начальства об известных ему признаках учиненного преступления». Кстати, особой вариацией извещения признавался и «народный голос» (молва) - в отличие от других извещений данный повод сам по себе не вызывал потребности в проведении следствия, однако полиции рекомендовалось уделять подобным слухам особое внимание в целях возможного выявления более «осязаемых» признаков соответствующего преступления. В свою очередь, под жалобой надлежало понимать сообщение «истца», то есть пострадавшего от преступления человека, о причиненном ему материальном либо ином ущербе, сопровождаемое детальным описанием похищенного имущества и (или) подробной характеристикой прочих негативных последствий.

Доносом считалось прямое, «основанное на явных и точных доказательствах» обвинение кого-либо в преступлении, а обязанность доносить возлагалась на каждого осведомленного о криминальном поведении какого-либо известного ему человека. Правда, существовали и некоторые исключения - полиции запрещалось принимать доносы детей на родителей и крепостных крестьян на своих господ, а также доносы от лишенных в судебном порядке всех прав состояния; кроме того, говорилось о недопустимости анонимных доносов («безымянных пасквилей и подметных писем») и т.д. Явкой с повинной признавалось добровольное сообщение человека в суд или полицию о совершенном им преступлении.

Доношения прокуроров и стряпчих обусловливались возложенными обязанностями по выявлению признаков преступлений из доходивших до их сведений о нарушениях законодательства и прочих противоправных действиях. Причем для решения подобных задач они наделялись рядом государственновластных полномочий квазиследственного характера. А за ненадлежащее исполнение данных обязанностей прокуроры и стряпчие подлежали строгой ответственности вплоть до возмещения всех расходов, убытков и даже лишения занимаемых должностей. По смыслу закона схожие обязанности возлагались и на саму полицию, призванную выявлять и раскрывать латентные либо иные не попадающие в предмет извещений, жалоб и доносов деяния, а «положительные» результаты этой работы считать собственным усмотрением явных или еще не вполне очевидных признаков преступлений.

Предварительное следствие по уголовному делу условно подразделялось на два этапа, скорее, даже на два компонента: «прелиминарное» следствие и формальное следствие [8, с. 52–53]. По мнению С. А. Голунского, подобное деление в целом соответствовало общепринятой в розыскном процессе дифференциации на общее расследование (inquisitio generalis) и специальное расследование (inquisitio specialis), а моментом привлечения определенного лица к уголовной ответственности надлежало считать переход от одной формы следствия к другой [2, с. 128]. Каждому из них были свойственные определенные досудебные задачи; каждый из них характеризовался совокупностью определенных действий, решений, прочих предусмотренных СЗУ приемов работы полиции и других вовлеченных в производство по делу лиц.

«Прелиминарный» этап в соответствии с положениями отд. 1 гл. 2 разд. 2 книги 2 СЗУ сводился к деятельности полиции (до ее прибытия на место – ближайших сельских начальников), состоящей в незамедлительном реагировании на поступивший «сигнал» о преступлении и принятии безотлагательных мер, направленных на выявление и раскрытие преступления, на розыск и задержание потенциального обвиняемого, на избрание в отношении него меры пресечения, на предварительное выяснение обстоятельств случившегося, на сохранение предрасположенной к искажению либо утрате информации и т.п. Я. И. Баршев писал о «прелиминарном» следствии (автор называл его предварительным) как о предварительном и приготовительном исследовании первых поводов и причин процесса, направленном на убеждение в их справедливости, на выдвижение рабочей версии о наличии состава преступления, на предварительное установление обстоятельств случившегося, а также на собирание улик, подтверждающих виновность лица в его совершении [1, с. 76]. Другими словами, эта деятельность являлась воплощением «классических» поли- цейских функций в уголовном процессе, в связи с чем отдаленно, но достаточно отчетливо напоминала более поздние формы «неполнообъемной» работы органов дознания, в том числе предусмотренное ст. 157 нынешнего Уголовно-процессуального кодекса РФ (далее – УПК РФ) производство неотложных следственных действий.

Так, полиции либо временно замещающим ее должностным лицам в каждом случае получения первоначальных сведений о признаках преступления, в том числе вытекающих из добровольного признания подозреваемого, надлежало устанавливать наличие данного деяния и связанные с ним обстоятельства. В частности, требовалось обнаруживать, воспринимать и фиксировать материальные следы произошедшего: обстановку места происшествия, найденные в его пределах предметы либо их отображения на других предметах и т.д. Кроме того, предписывалось устанавливать и опрашивать «потребных для достоверного свидетельства» очевидцев случившегося, осуществлять иные поисковопознавательные и удостоверительные приемы. В случае потребности в обнаружении скрывающихся преступников, «беглых» людей, а также имеющих значение для уголовного дела предметов, документов или ценностей дозволялось производить обыски в домах (квартирах); для внепоискового изъятия подобных предметов, документов или ценностей надлежало ограничиваться их выемкой (гл. 3 разд. 2 книги 2 СЗУ).

Существовали и специальные правила проведения первоначальных исследований, обусловленные спецификой отдельных видов преступлений и соответствующих механизмов следообразования. Такие особенности предусматривались для установления обстоятельств «смертоубийств» и отравлений, подделок документов, подлогов, преднамеренных банкротств и хищений имущества (отд. 2 гл. 2 разд. 2 книги 2 СЗУ). Эти особенности характеризовались потребностями в привлечении несвойственных расследованию других преступлений участников (например, медицинских чиновников – для исследования трупа), в установлении дополнительных обстоятельств (например, права собственности на похищенное имущество) и т.д.

Особое место занимали предусмотренные гл. 4 разд. 2 книги 2 СЗУ полномочия полиции, направленные на задержание потенци- ального обвиняемого и его доставление для участия в уголовном деле («взятие и представление обвиняемого к следствию»). К использованию подобных возможностей дозволялось прибегать с большой осторожностью, лишь при наличии явных и достаточно сильных подозрений в совершении лицом преступления, осознавая всю полноту ответственности за незаконность произведенного задержания, в том числе ошибочное задержание другого человека. Одновременно полиция наделялась полномочиями по розыску скрывающихся обвиняемых («отысканию обвиняемых, коих пребывание неизвестно»), а также по их принудительным приводам - в случаях уклонения от участия в предварительном следствии.

Кроме того, существовали достаточно эффективные принудительные механизмы предупреждения реализации подобных противоправных намерений («пресечения обвиняемым способов уклоняться от следствия и суда»), во многом напоминающие современные меры уголовно-процессуального пресечения. В соответствии с положениями гл. 5 разд. 2 книги 2 СЗУ таковыми являлись: а) содержание в тюрьме; б) содержание при полиции; в) домашний арест; г) полицейский надзор; д) отдача на поруки. При этом устанавливалась достаточно четкая зависимость подлежащей использованию в отношении конкретного человека принудительной меры от тяжести инкриминированного деяния. Так, в тюрьмах преимущественно содержались обвиняемые в наиболее тяжких преступлениях: «смертоубийствах», разбоях, кражах и т.п. Хотя эту же меру дозволялось применять и в отношении прочих не взятых на поруки лиц. Содержание при полиции являлось специфической мерой принуждения - ее использование допускалось лишь в некоторых губерниях и лишь в отношении уличенных в пьянстве и тому подобных антисоциальных проступках людей. Домашний арест и полицейский надзор избирались в отношении обвиняемых в мерее тяжких деяниях. А отдавать лицо на поруки надлежало по уголовным делам о нетяжких преступлениях и в случаях предоставления таким лицом надежных поручителей, готовых взять на себя ответственность за его надлежащее поведение, поручиться об отсутствии у него намерений скрываться и уклоняться от явки в полицию или суд.

Формальный этап предварительного следствия - формальное следствие состояло в собирании доказательств (не улик, а именно формально (!) признаваемых доказательствами информационных активов), в их проверке и оценке, в окончательном установлении всех обстоятельств и деталей случившегося, в формировании на основе накопленных сведений позиции обвинения, в подготовке и направлении материалов уголовного дела для дальнейшего рассмотрения в суд. Другими словами, в отличие от «прелиминарного» этапа формальное следствие сводилось к более камеральным механизмам работы полиции, было связано с потребностями в более серьезных размышлениях и умозаключениях. Кроме того, невзирая на общую инквизиционность российского уголовного процесса, предполагались отдельные компоненты состязательности и всесторонности исследования подлежащих установлению обстоятельств - обвиняемым предоставлялись некоторые возможности, позволяющие «быть услышанными», то есть оказывать посильное влияние на исход уголовного дела. Я. И. Баршев писал о формальном следствии как о производстве в отношении известного лица, которое в ходе предварительного («прелиминарного») следствия оказывалось «довольно подозрительным», в связи с чем могло было быть введено в состояние обвиняемого. Он же увязывал содержание этой деятельности с действиями, направленными против известного и признанного обвиняемым лица в целях обеспечения возможности окончательного установления его виновности в преступлении, степени его вины и потребности в назначении ему наказания [1, с. 76]. И таким образом, формальное следствие во многом являлось воплощением не столько полицейских, сколько «классических» следственных функций - в определенной степени было уподоблено возникшим позднее известным процессуальным механизмам работы органов предварительного следствия, в том числе предусмотренной положениями УПК РФ современной национальной модели предварительного следствия.

Как справедливо отмечал С. А. Голун-ский, никаких официальных актов, обусловливающих начало формального следствия, не предусматривалось [2, с. 128]. Имелось лишь правило, дозволяющее «брать кого-либо для допроса и исследования только в случае, ко- гда улика в преступлении основана на обстоятельствах, возбуждающих сильное подозрение».

В соответствии со ст. 882 СЗУ его (формальное следствие) надлежало производить «со всевозможной скоростью» и завершать в месячный срок, включая воскресные и праздничные дни. А продление данного срока допускалось лишь по уважительным причинам. Причем неустановление «оговоренного» соучастника при наличии «главного обвиняемого» к таковым причинам не относилось. В отличие от «прелиминарного» этапа предназначение формального следствия было связано с потребностью в максимально полном и детальном установлении всех обстоятельств случившегося, предопределенных классической древнеримской формулой юридического познания: «Quis? Quid? Ubi? Quibus auxiliis? Cur? Quomodo? Quando?» (Кто? Что? Где? С чьей помощью? Для чего? Каким образом? Когда?) и обусловливающих возможность должного разрешения соответствующих дел.

В ходе формального следствия согласно ст. 883–885 СЗУ полиции предписывалось «обнаруживать и приводить в совершенную известность» пострадавших от преступления лиц, предмет посягательства, время, место, способ совершения конкретных преступных действий и другие обстоятельства, способствующие прояснению произошедшего события и виновности обвиняемого. Требовалось «приводить обстоятельства дела в такую ясность и полноту, что бы Судебное место не могло встретить никакого затруднения или сомнения для постановления по оному приговора», проявляя внимание к расследованию более важных преступлений. Одновременно не допускалось включать в предмет следственных изысканий бесполезных, лишь замедляющих работу полиции «незначительных подробностей».

Формально-следственными средствами доказывания признавались собственные признания обвиняемых, письменные доводы, личные осмотры следов преступлений и подтверждающих его совершение вещей, показания сведущих людей, показания свидетелей, повальные обыски и очные ставки и оговоры, а способами их собирания - соответствующие познавательно-удостоверительные приемы, порядок осуществления которых предусматривался гл. 2–3 разд. 3 книги 2 СЗУ. При этом особое внимание законодателя уделялось пра- вилам проведения полицейских допросов обвиняемых. В частности, четко определялся порядок их производства, устанавливались последовательность и содержание задаваемых вопросов. Одновременно рекомендовалось побуждать допрашиваемых к признаниям не столько строгостью, сколько «кроткостью и увещеваниями», запрещалось «чинить пристрастные допросы», прибегать к жестокости, к истязаниям обвиняемых. Иными словами, требовалось устанавливать истину посредством тщательных расспросов, внимательного наблюдения, подробного вникания в сообщаемые сведения, уразумения взаимосвязи слов и действий лица. А в случаях важности обвинения или явного нежелания обвиняемого давать показания предлагалось обращаться за «увещевательным» содействием к священникам либо вообще ограничиваться фиксацией подобных «упорств в ответах» и изыскивать другие способы доказывания.

Достаточно важную роль в установлении имеющих для уголовного дела обстоятельств играли формально-следственные допросы свидетелей - «всяких лиц как мужского, так и женского пола, имеющих здравые физические чувства и рассудок для познания предмета, о котором требуются их свидетельства, когда нет причин предполагать, что показания будут не верны». К слову, священнослужители подлежали допросу на общих основаниях. Вместе с тем многие иные социальные группы в силу ряда причин к свидетельству под присягой не допускались. К таковым относились малолетние, психически нездоровые, глухонемые, совершившие тяжкие преступления, ранее уличенные в лживости присяги и другие категории лиц. Кроме того, некоторых людей запрещалось допрашивать в качестве свидетелей ввиду их небеспристрастности, обусловленной обстоятельствами уголовного дела. А крепостных крестьян, вольноотпущенных и прочих зависимых от обвиняемых лиц дозволялось допрашивать в отношении своих хозяев лишь ввиду недостаточности прочих свидетелей. Одновременно устанавливались некоторые гарантии обеспечения доброкачественности свидетельских показаний, среди которых особое место занимали очные ставки и присяги. Исходя из потребностей правоприменительной практики существовала и возможность допросов сведущих лиц (в современном понимании - экспертов или специалистов), обладающих специальными по- знаниями – «особенными сведениями или опытностью в какой-либо науке, искусстве или ремесле».

В качестве иных формально-следственных способов собирания доказательств предусматривались представления и истребования письменных доказательств (документов), нередко сопровождаемые исследованиями подлинности присущих им реквизитов (почерков, подписей, оттисков печатей). Кроме того, дозволялись личные осмотры полицейскими чиновниками следов преступлений и подтверждающих их совершение вещей – познавательные приемы, уподобленные современным осмотрам и прочим визуальным исследованиям материальных объектов. И наконец, в целях установления известных большинству населения какой-либо местности обстоятельств допускались формальноследственные повальные обыски. Они могли быть малыми, – сводящимися лишь к допросам ближних окольных людей, и большими, – предполагающими допросы и ближних, и дальних окольных людей.

По завершении формального следствия любое уголовное дело – независимо от установления подлежащего привлечению к уголовной ответственности человека, его изобличения в произошедшем деянии и даже независимо от его пребывания среди живых – подлежало незамедлительному направлению в должное Судебное место (в суд). Правда, при невозможности рассмотрения такого дела по существу ввиду отсутствия обвиняемого и недоказанности его виновности дальнейшее судебное производство надлежало сводить лишь к ревизии порядка (в современной терминологии – проверке законности) осуществленного расследования, тогда как в иных случаях – в условиях предполагаемой судебной перспективы с постановлением приговора – требовалось проведение судебного заседания. Отдельно говорилось о неправомерности требования от полицейских следователей каких-либо мнений или заключений по направляемым в суды делам (ст. 1006 СЗУ) – эти вопросы подлежали разрешению самими судами.

На основании вышеизложенного можно с полной уверенностью оценивать предварительное следствие «николаевской» России как прочный фундамент для возникновения и развития всех последующих форм досудебного производства. Именно присущие ему (предварительному следствию) механизмы, несмотря на свою архаичность и инквизиционность, предопределили вектор интенсификации дознавательской и следственной деятельности на многие десятилетия вперед – оказали серьезное влияние на соответствующие положения Устава уголовного судопроизводства Российской империи 1864 года, раннесоветского и позднесоветского уголовно-процессуального законодательства, а также современного УПК РФ. В любом случае они оставили неизгладимый след в истории отечественного уголовного процесса, в связи с чем заслуживают пристального внимания со стороны современных ученых и требуют серьезного осмысления всеми специалистами, намеревающимися внести определенную лепту в теоретические основы и нормативную базу досудебного производства по уголовному делу.