Новые факты биографии и научной деятельности В. Г. Дружинина (по его воспоминаниям)

Введение. Замечательная плеяда выпускников Санкт-Петербургского университета.

Воспоминания давно привлекают внимание исследователей [1]. Их справедливо называют феноменом культуры и историческим источником [2]. Изданный указатель позволяет говорить о количестве этих, порой уникальных, материалов, хранящихся в разных архивах [3].

Мы обращаемся к уже известной, но до сих пор не опубликованной рукописи воспоминаний яркого представителя петербургской исторической школы, оказавшим значительное влияние на развитие отечественной историографии в конце ХIХ – первой трети ХХ в. Это Василий Григорьевич Дружинин – выдающийся археограф, исследователь древних документов, активный член ряда авторитетных научных обществ России (Русского Археологического общества, Археологической и Археографической комиссий и др.). Его биография, творчество, собирательская деятельность продолжает оставаться в центре исследовательского поля [4].

В начале 1880-х годов историко-филологический факультет императорского Санкт-Петербургского университета окончила целая плеяда замечательных выпускников (А. С. Лаппо-Данилевский, М.А. Дьяконов, С.Ф. Платонов, И.А. Шляпкин, Н.Д. Чечулин, А.А. Спицын, Е.Ф. Шмурло, И.М. Гревс, С.М. Се-редонин, Н.М. Бубнов и др.) Почти все они, как и некоторые их друзья, составили в 1884 г. «кружок русских историков» - известно сообщество молодых, амбициозных, талантливых ученых, постепенно занимавших кафедры в провинциальных университетах (Дерптском, Киевском), порой соперничавших между собой, претендуя на вакантные должности в учебных заведениях Петербурга

(Александровском лицее, Высших Женских (Бестужевских) Курсах) и даже в их Аlma mater.

Следует упомянуть ещё одно более узкое сообщество, состоявшее из 5 самых близких друзей, знакомство которых произошло также в университетские годы, это А.А. Спицын, С.Ф. Платонов, К.А. Иванов, И.А. Шляпкин и В.Г. Дружинин (трое последних учились в одной гимназии и знакомы были с тех лет). По этому поводу В.Г. Дружинин вспоминал в 1933 г.: «В числе моих посетителей были И.А. Шляпкин, К.А. Иванов, С.Ф. Платонов, А.А. Спицын. Они приходили ко мне, и я исправлял обязанность хозяйки – сидя за самоваром, заваривал чай и угощал закуской…. Мы беседовали о наших работах, научных и университетских делах, собирались мы в 8 часов вечера, а расходились в 11 часов вечера» [5, д. 7, л. 113 об.-114].

Немало сведений об этой пятерке, как и других коллегах, с которыми приходилось взаимодействовать на протяжении десятков лет, находим в публикуемой взаимной переписке В.Г. Дружинина и С.Ф. Платонова [6; 7; 8], приуроченной, как и настоящая публикация, в 90-летию памяти замечательного отечественного историка.

Воспоминания – новое направление творчества В.Г. Дружинина

Ряд из упомянутых выше ученых оставили свои воспоминания, например, С.Ф. Платонов [9], Е.Ф. Шмурло [10], И.М. Гревс [11]. Их имена, как и десятки других их сверстников и представителей старшего и младшего поколений исследователей, нашли своё место в замечательном по насыщенности информацией, малоизвестным фактам дневнике Н.Н. Платоновой, недавно увидевшем в свет [12].

О значении воспоминаний говорил Н.Д. Чечулин – один из друзей В.Г. Дружинина – в своей лекции в Петербургском университете, называя мемуары «драгоценнейшим материалом для изучения умственного и нравственного строя людей известного времени и общества, которые дают «возможность понять отношение их к событиям их древности» [13].

В приложении помещен очередной фрагмент [14;15] воспоминаний В.Г. Дружинина. Их появление относится к последним трагическим годам его жизни. Благополучный период работы и творческой деятельности у В.Г. Дружинина закончился в 1929 г., хотя уже с 1921 г. он испытывал материальные трудности и вынужден был продать свою библиотеку и частично богатое рукописное собрание. Это было время сфабрикованного уголовнополитического дела, вошедшего в историографию как «Академическое дело», «дело академиков», «дело Платонова» [16]. По сведениям П.А. Трибунского, В.Г. Дружинина «…5 июня 1930 г. – арестовали. Постановлением «тройки» Полномочного представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе от 10 февраля 1931 г. Дружинин был приговорен к заключению в концлагерь сро- ком на пять лет. С 9 марта отбывал наказание в Соловецком лагере принудительных работ особого назначения» [17, с. 120]. А с 23 мая 1932 г. - в административной ссылке и проживал в Ростове, где и написал объемную рукопись, по предложению В.Д. Бонч-Бруевича.

Побудительным мотивом для Дружинина взяться за новый жанр творчества — воспоминания - была жизненная ситуация, в которой он оказался, когда «в тяжелых условиях нищего ссыльного, вынужденного в буквальном смысле этого слова вести борьбу за выживание» [18] и начал работать над ними. Из необходимой меры обратиться к воспоминаниям этот процесс превратился в творческую отдушину и настолько захватил автора, что он всецело отдавался на протяжении почти 3-х лет их писанию, которое продвигалось быстрыми темпами. Он проживал в этот период свою сознательную жизнь, вновь встречался с десятками людей, с которыми вместе работал, разделял свои и их радости, и успехи. Происходило осмысление своих поступков, давались с высоты прожитых лет оценки соратникам и недоброжелателям, которые попадались на жизненном и профессиональном пути. Поэтому текст рукописи «Воспоминаний» получился объемным [5]. П.Г. Гайдуков пишет о 1850 страницах на «разрозненных листах формата школьной тетради», время же создания относит к 1933–1934 гг. [18, с. 137] П.А. Трибунский говорит о 1851 странице [17, с. 122] и датирует процесс написания - дата высылки первой части в 50 страниц 19 июля 1933 г., а время окончания - май 1935 г., что и является наиболее верным. Но один очерк « А. В. Дружинин и его дневник (1824-1864): По семейным воспоминаниям» датирован 29 мая 1933 г. [5, д. 3, л. 1-11 об.] Следовательно, он является первым и этот факт позволяет уточнить время начала работы над воспоминаниями.

Н.Б. Алдонина, ссылаясь на архив (РГАЛИ, д. 7—10), указывает на 4 школьные тетради в линейку с 939 листами (соответственно 255, 253, 254, 177), исписанными с обеих сторон [19, с. 55]. Но она не включает сюда первые очерки, хранящиеся в других делах [5, д. 3; 6]. Разночтения в объеме появились из-за ссылок на разную нумерацию листов. Н.Б. Алдонина ссылается на архивную, что в данном случае и правильно, а П.А. Трибунский и П.Г. Гайдуков — на нумерацию каждой страницы, расставленную В.Г. Дружининым.

Следует заметить, что как такового плана, выстроенной структуры воспоминаний нет. Если первые десятки страниц были посвящены отдельным лицам и очерки имели названия по фамилиям или тематические, например, «Букинисты с 1874 по 1915 г.» или «Современный моему студенчеству университет: 1879 -1883 г.». Последний очерк без всякого перехода продолжается и захватывает и другие темы, выходящие хронологически за его рамки и превращается в единое полотно повествования. В тексте можно четко выделить целые тематические фрагменты, посвященные конкретным лицам, о других же автор пишет в отступлениях (порой значительного объема) как бы попутно, по ходу изложения. И все эти сведения органически вписываются в общий текст рукописи. Такой прием позволил В.Г. Дружинину рассказать о многих ученых, с кем ему пришлось соприкасаться постоянно или эпизодически.

Все исследователи обращают внимание на повторы и неточности в воспоминаниях, но по-разному объясняют их появление. Так, П.А. Трибунский полагает, что «учитывая, что многие из персонажей очерков принимали участие в деятельности институций, о которых писал Дружинин, появление повторяющихся сюжетов вполне ожидаемо. Отметим, что повторы немногочисленны… и, одни и те же сюжеты в разных очерках содержат неодинаковый набор фактов» [17, с.121].

И. Л. Тихонов неточности объясняет «отсутствием справочной литературы, слабеющей памятью 74-летнего ученого, пережившего страшные лишения…» [21, с. 424]. Если первый аргумент имел место быть, то со вторым согласиться нельзя. Об этом убедительно свидетельствует названный очерк о букинистах, где автор перечисляет фамилии 21 книготорговца Петербурга, 3-х московских и одного провинциального. При этом у большинства указаны инициалы, даны характерные черты их внешнего вида и одежды, названы адреса магазинов и лавок, их интерьер и другие подробности. Да и в публикуемом фрагменте память мало изменяла В.Г. Дружинину. А отдельные эпизоды (например, биография академика Куника) дают основания полагать, что автор пользовался кое-какой литературой и справочными пособиями, возможно журнальными статьями.

Но, кроме повторов фамилий, встречаются, например, одинаковые описания внешности упоминаемых лиц, даже на соседних страницах. По всей видимости, автор не перечитывал готовый текст, а мысли излагал сходу, быстро и не возвращался к написанному. Нужно было торопиться, от объема зависела и сумма гонорара. На это указывает и крупный размашистый почерк. Так как листы использовались с обеих сторон (бумага высылалась заказчиком и её нужно было расходовать экономно), то на многих листах встречаем смазанные слова (вроде кляксы), особенно в нижней части страниц. Это возникало от того, что листы складывались друг на друга с еще не просохшими чернилами. В рукописи имеются зачеркивания, переносы слов с помощью значка переноса, в предложениях с целью создания грамматически правильного их построения. Встречаются и отдельные неточности в датах, что естественно, о некоторых событиях и людях автор пишет «не помню» или «мне неизвестно». В основном такие оговорки делаются в отношении ученых, которые находились за границей. Но ценность воспоминаний, как исторического источника, от таких погрешностей не снижается. В.Г. Дружинин своей рукописью, законченной за несколько месяцев до ухода из жизни, сделал последний свой важный вклад в написание истории развития исторической науки за последние 40 лет своей жизни.

Основные темы публикуемого фрагмента воспоминаний

В очередном фрагменте воспоминаний тематически выделяется несколько тем:

• 1.    Всероссийский Археологический съезд, проходивший в Ярославле в 1887 г. (хотя, автор трижды указывает на 1886 г.) и знакомство друзей (В.Г. Дружинин, С.Ф. Платонов, И.А. Шляпкин, Н.Д. Чечулин, С.М. Середонин, А.А. Спицын) с его участниками. Особенно много места уделено Д.И. Багалею и А.И. Маркевичу. Интересные подробности организационных сборов для поездки в Ярославль находим на страницах писем В.Г. Дружинина и С.Ф. Платонова, относящихся к летним месяцам 1887 г. [20]

• 2.    Неизвестная страница биографии В.Г. Дружинина – его военная служба вольноопределяющимся и не удавшийся экзамен на фейерверкерский чин;

• 3.    Лаконично говорится о защите магистерской диссертации и перспективы приват-доцентуры в университете. О такой карьере В.Г. Дружинин не думал. Кстати, ранний уход С.Ф. Платонова с вечеринки, о которой упомянуто в воспоминаниях, теперь можно объяснить. Он был не удовлетворен свои оппонированием [6; 22].

• 4.    Служба в Археологической комиссии и взаимоотношения между её членами. Новшества, привнесенные В.Г. Дружининым в работу Комиссии, например, фотографирование предметов, в неё поступавших.

• 5.    Работа Минц-кабинета и характеристика директоров Эрмитажа.

Заключение

• В.    Г. Дружининым даны лаконичные оценки целому ряду изданий, характеристики руководителей научных обществ (П. С. Уваровой, А.А. Бобринскому), и их межличностным отношениям.

Рукопись создавалась в исключительно трудных условиях, поэтому искать неточности и ошибки, тем более заострять на них внимание, будет безнравственным делом. Постраничные сноски позволяют в ряде случаев их увидеть, исправить и дополнить информацию.

Публикация в полном объеме очерков из «Воспоминаний» В.Г. Дружинина – дань памяти выдающемуся историку. Это позволит активно ссылаться на них, что создаст возможность провести рефлексию с уже известными фактами из жизни и деятельности героев очерков. Можно будет провести и сравнительный анализ с другими подобными произведениями.

• В.    Г. Дружинину удалось воссоздать панораму научной жизни, прежде всего, столичных учреждений (Археологическая комиссия, Эрмитаж, Минц-кабинета). Показать атмосферу, царившую в них, и наполнить её отношениями, возникавшими между сотрудниками.

• В.    Г. Дружинин

«Воспоминания о литературных встречах и знакомствах» (фрагмент)

В 1886 г. был в Ярославле VII археологический съезд1, и мы, молодые историки - Платонов, Спицын, Середонин, Чечулин и я, отправились, как говорится, «людей посмотреть и себя показать». В Ярославле отвели нам класс в местной гимназии, т[ак] к[ак] в это время были каникулы, и в классе мы впятером поселились. Гимназия была расположена на площади рядом с Демидовским ли-цеем2, против памятника Демидову. В лицее проходили заседания съезда. Самого съезда я описывать не буду, как и перечислять его членов, т[ак] к[ак] эти сведения имеются в Известиях съезда и его протоколах3, напечатанных в его трудах; опишу лишь людей, с которыми пришлось познакомиться. Мы представились председателю съезда – графине П.С. Уваровой4. Это была уже пожилая дама высокого роста, худощавая; она была председателем Московского Археологического общества. При ней были две её дочери5 - барышни, приходившие уже в ветхость и не красивые. При ней же были два секретаря - В.К. Трутовский6 -секретарь Московского Археологического общества, нумизмат по специальности и Ф.А. Бычков7 - чиновник особых поручений при Ярославском губернаторе, занимавшийся генеалогией. Графиня распоряжалась всем единолично, т[ак] к[ак] была очень властолюбива и все ей беспрекословно повиновались. Секретарями она распоряжалась как подручными. Она, дочери её и секретари устраивали выставку при съезде. Значение графини было в том, что она была очень богата и жила отчасти под ореолом покойного тогда мужа – графа А.С. Уварова – известного археолога, обладала имением Поречье, где был музей и замечательное собрание рукописей, впоследствии описанное в четырёх томах ар- хим[андритом] Леонидом (Кавелиным)1. Кстати сказать, очень плохо. Графиня имела большие связи и потому вела самостоятельную линию в Москве и Московском Археологическом обществе. При производстве раскопок она не считалась с Археологической комиссией, во главе которой стоял ничтожный граф А.А. Бобринский2, археолог-любитель, сильный лишь близостью к графу Ворон-цову-Дашкову3, тогдашнему министру двора. Графиня, которая в сущности презирала гр[афа] Бобринского, была с ним в обострённых отношениях.

Мы посещали заседания секций съезда и знакомились с членами съезда, каковыми были и сами. Члены съезда очень резко делились на людей старшего и младшего поколений. Старшие были сановники и профессора, а младшие – наша братия, молодые ученые. Здесь опишу я только тех членов съезда, с которыми пришлось познакомиться.

Мы познакомились здесь с Д.И. Багалеем4, профессором Харьковского университета. Он родился в Киеве в 1857 г., где отец его был шорником. Он учился сначала на Историко-филологическом факультете Киевского университета, где получил золотую медаль за работу на заданную факультетом тему, а затем перешел в Харьковский университет и там тоже получил золотую медаль за сочинение «История Северской земли». В 1883 г. получил за неё степень магистра. Пр[офессор] И.А. Линниченко5 изобличил эту работу в плагиате6. В 1887 г. г. Багалей получил степень доктора русской истории за прекрасную работу «Очерки быта и колонизация степной окраины Московского государства», напечатанную в Чтениях Московск[ого] Общества Истории и Древностей Российских. Другие работы перечислены в словаре Венгерова. Очень талантливый оратор, прекрасно владевший мягким, вкрадчивым голосом, читавший рефераты, он, видимо, старался заштопать наложенное на него клеймо плагиатора, не опус- кая случая подхалимничать перед сильными мира сего, присутствовавшими на съезде; с нами он держал себя очень ласково. Впоследствии он был профессором Харьковского университета, а затем академиком Украинской Академии Наук. Он был небольшого роста с мягкими вкрадчивыми манерами, с круглим лицом, носил круглую бороду. Знакомство с ним не продолжалось, т[ак] к[ак] он редко приезжал в С.-П[етер][бург], а если и приезжал, то не бывал у меня и моих приятелей. Видимо, мы были разного направления и в нас не было ему необходимости заискивания. Он умер в 30-гг. ХХ-го столетия1.

С пр[офессором] русской истории Новороссийского университета2 А.И. Маркевичем3 мы познакомились при следующих обстоятельствах. Составлена была экскурсия для обозрения церквей и древностей г. Ростова; близ него предположено было произвести раскопки. Обозревая музей, мы поднялись на вышку – площадку, с которой открывался чудный вид на озеро Неро. Сидим и любуемся. Вдруг слышим снизу голос: «Если кто есть на вышке – сходите. Я иду. Со мной будет небезопасно оставаться: вышка может провалиться». Сначала такой возглас нас поразил, и мы приписали его большому нахалу. В это время через отверстие, из которого вела на вышку лестница, показалась сначала большая голова, потом очень плотное туловище и, наконец, предстал перед нами весь возглашавший предупреждение человек с крупным некрасивым лицом, с круглой неровно обстриженной бородой, маленьким острым носом на широком лице с косившими глазами, вставными зубами, говоривший с украинским акцентом, несколько глуховатый. Это был пр[офессор] А.И. Маркевич. Он тотчас же с нами перезнакомился, примкнул к нашей компании, и мы проводили всё время вместе. Он постоянно был с нами и в свободное время играл у нас в классе в винт с Чечулиным, Середониным и ещё кем-либо из членов съезда. Он оказался весьма остроумным, веселым и смешливым человеком. Чечулин не мог с ним встретиться, чтобы оба не хохотали до упада. Он был значительно нас старше – родился в 1847 г., окончил курс лицея Безбородко в Нежине4 и Историкофилологический факультет Новороссийского университета. В 1879 г. он напечатал диссертацию «О местничестве»5, за которую получил степень магистра, а в

1888 г. - докторскую диссертацию «О местничестве в Московском государстве в ХV–ХVII в.»1, а в 1899 г. - «Историческую записку о 25-летии Новороссийского университета». Остальные труды его известны. Он писал и печатал довольно много ценных работ и материалов. Назову лишь его работу «о русских летописях» два выпуска2 и биографию Катошихина3. В это время он был профессором университета и преподавателем Одесской женской гимназии, и все барышни одесситки были его ученицами и в нём души не чаяли. Встречаясь с ними, я всегда выслушивал восторженные отзывы об А.И. Маркевиче, он был очень прост в обращении, прямой, добрый и искренний человек. В то же время он состоял Секретарём Одесского Биржевого Комитета. Он был женат, но детей не имел. Страстный библиофил, он собрал себе ценную библиотеку, которой давал пользоваться своим студентам. Он по нескольку раз в зиму приезжал в Петербург по делам Биржевого Комитета и всегда бывал у меня. Эта дружба с ним осталась у нас до самой его кончины. В С.-П[етер]бург приезжал он на разные правительственные Комиссии, будучи командирован Биржевым Комитетом.

Помню, как он рассказывал о тарифных заседаниях, в которых принимал участие, в которых обсуждался заданный Министром финансов вопрос, кому облегчить тарифы - центру или окраинам для экспорта зерна. Заседания были многолюдны. Споры были большие и страстные. Наконец, по выяснении вопроса председатель, если не ошибаюсь В.В. Максимов4, сделал сводку мнений членов Комиссии и сказал, что они сводятся к тому, чтобы облегчить вывоз зерна на окраины в порты для экспорта. При этом он заявил, что ему приятно отметить, что такого же взгляда держится Министр финансов, но что он намеренно не оглашал его мнения, чтобы не производить давления на Комиссию. Тогда встал представитель центра князь Щербатов5 и громко, во всеуслышание заявил, что есть ещё инстанция, к которой можно прибегнуть, разумея личное обращение к государю. «Мы еще поборемся; здесь ещё решение не окончательное!».

В заседании присутствовал Бугров6, имевший близ Нижнего Новгорода свои паровые мельницы и ведший крупную торговлю мукой, один из крупней- ших коммерсантов. Он был одет по-купечески: в двубортной куртке, сапоги носил бутылками. Это был миллионер. Он встал с места, когда стали расходиться, и, потирая руки, проговорил на заявление князя Щербатова: «А мы прибегнем к старому и давно испытанному средству!». Когда решение Комиссии облеклось в Высочайшее повеление, то льготные тарифы были утверждены для окраин в ущерб центра, а Бугров получил льготный специальный тариф!

В конце жизни с А.И. Маркевичем случилась весьма неприятная история, от которой он очень пострадал. Как страстный библиофил, он выписывал для себя через университет запрещенные к обращению в России заграничные издания. На это он имел право. Но, выезжая каждый год за границу, он хотел ещё провозить с собою купленные там книги и брошюры. И вот, возвращаясь однажды в Россию, он нагрузил себя и жену свою такими изданиями. Переходя через таможню, эти издания, неудачно положенные, стали падать на пол, а сзади шел сыщик и подбирал их. А.И. Маркевича и жену его пригласили в таможню и отобрали все бывшие на них издания, но как профессора его не арестовали, а книги препроводили по принадлежности в Одессу. Приехал А.И. Маркевич домой, и местное охранное Отделение предупредило его о грозящем ему обыске. Он на это не обратил внимания, говоря, что книги он получал из-за границы как профессор через университет. Но обыск у него всё же был и у него нашли и тетрадь, в которой он записывал выдаваемые книги и кому их выдавал. Оказывается, что запрещенные книги выдавал он и студентам и записывал их имена в тетрадь, а перед обыском не догадался уничтожить тетрадь! Тетрадь была взята, приобщена к делу и препровождена начальству в С.-П[етер]бург.

Последовал указ об увольнении А.И. Маркевича от педагогической деятельности. Ему было поставлено в вину, что он распространяет среди студентов запрещенные издания. А.И. Маркевич полетел к Министру народного просвещения Делянову, но это не привело ни к чему. А.И. Маркевичу была запрещена педагогическая деятельность; он лишился гимназии и университета и остался только секретарём биржевого комитета. Это страшно подействовало на А.И. Маркевича и он недолго после этого прожил.

В Ростове нам показывали храмы, прекрасный местный музей, воспроизводили знаменитый Ростовский звон колоколов, производили раскопку курганов. Во время раскопки произошёл забавный эпизод, характеризующий самовластие графини Уваровой. На каждое ученое заседание назначались по очереди учреждений один из делегатов Председателем. Предстояла очередь С.-П[етер]бургского Археологического института, от которого были два делегата - А.Ф. Селиванов1 и граф Ланской2, не имевшие ученого звания и люди срав- нительно молодые. Секретарь съезда просил графиню назначить Председателя из делегатов института. Осведомившись о том, кто делегаты института, графиня заметила: «Я никогда не слыхала, чтобы на ученых заседаниях председательствовали дети» и не назначила ни одного из них.

Город Ростов угощал нас обедом в доме местного археолога А.А. Титова1. Вечером мы вернулись в Ярославль. При поездке в Ростов с пр[офессором] О.Ф. Миллером2 случился забавный инцидент. Мы ехали вместе в вагоне. Против Миллера сидел пожилой человек в штатском платье, а около Миллера сидели университетские его ученики. Не помню по какому поводу Миллер разразился потоком либеральных речей и вошел в пафос. Сидевший против него вышеуказанный человек впился в него благоговейно глазами и с большим вниманием слушал красивую речь профессора, что впервые с ним в жизни случилось. Потом нам сказали, что это был местный исправник, в которого Миллер направил в упор свою либеральную речь. Последствий, впрочем, для Миллера это не имело.

Депутатом от Варшавского университета был профессор латинской словесности Г.Э. Зенгер3 – впоследствии Министр народного просвещения после П.С. Ванновского4. Я знал его еще студентом, т[ак] к[ак] он был знаком с моими старшими братьями, был принят у моих родителей и танцевал у нас на вечерах. Он был замечательный латинец и очень живой человек. Над ним смеялись, что он даже «Чижика» перевёл на латинский язык. На съезде он не играл никакой роли. Он обладал изящной наружностью и прекрасными манерами и приходил к нам в номер играть в винт с Середониным и Чечулиным. Здесь мы встретились как старые знакомые. Когда назначен был Министром Нар[одного] просвещения П.С. Ванновский, то ему понадобился товарищ министра и он вспомнил о Зенге-ре, сыне его однополчанина и назначил «Гришу», как его звал Ванновский, на пост товарища Министра. После смерти Ванновского Зенгер был назначен Министром, но никогда не занимавшийся административными делами он был Министром недолго и ничем себя не проявил. По выходе в отставку он был назначен сенатором, где получал хороший оклад жалования, очень тяготился своей должностью, далеко отставшей от его специальности и, наконец, сложил с себя звание сенатора, что было совершенно необычно в то время, т[ак] к[ак] сенаторы оставались обыкновенно пожизненно и удалялись только за провинности. Это был замечательный с его стороны поступок, показывающий редкое бескорыстие и благородство. Впоследствии Г.Э. Зенгер поступил библиотекарем в Публичную библиотеку и во время голодных годов очень нуждался, отапливал квартиру, сжигая мебель.

Известно было, что в семье его было шесть человек, родившихся в течение трех лет по двойням. Умер он в большой нужде. Мне пришлось с ним встретиться при проведении в 1903 г. «Положения» в Археографической Комиссии, т[ак] к[ак] в это время он был Министром Народного Просвещения (об этом ниже). Из С.-Петерб[ургских] архитекторов были на съезде В.В. Суслов 1 и Н.В. Султанов. Первый из них (о нем еще будет речь впереди) читал реферат о деревянных церквах Донской области, построенных в ХVII в., но тут он допустил ряд хронологических неточностей, т[ак] к[ак] не имел документов об основании этих церквей, и мне пришлось возражать ему, т[ак] к[ак] я имел сведения об основании церквей из книг Патриаршего Казенного приказа. С этого времени началось моё знакомство с В.В. Сусловым. Он был очень небольшого роста с каким-то перекосившимся лицом. Он имел печатные работы по старинной русской архитектуре, о деревянных постройках, но был бесталанный человек, но был очень начитан; впоследствии я с ним встретился, будучи секретарём Русского Археологического общества и членом Археологической Комиссии, о чем будет ниже сказано.

В. В. Султанов тоже известный архитектор-археолог, подлаживался к графу С.Д. Шереметеву2, который приблизил его к себе. Он постоянно посещал заседания Общества Любителей Древней Письменности, был членом Комитета Попечительства о Русской иконописи и прославил себя постройкой на Кремлёвской стене памятника Александру II. Самая фигура императора работы Мике-шина3 была великолепна, но поставлена в павильоне, у которого на манер древних, были сделаны наружные железные связи. Если смотреть снизу стены, то казалось, что статуя повешена за горло на этих связях. Кругом памятника была сделана галерея с изображением великих князей и царей Московских на потолке галереи. Это было замечательное и неудачное произведение архитекторского искусства, портившее вид Кремлёвской стены.

Впрочем, Султанов был только исполнителем постройки, ему порученной по готовому проекту. Сочинение же проекта принадлежало Жуковскому - сыну поэта1, пресмыкавшемуся к Александру III и мнившему себя художником, якобы бескорыстно состоявшему при императоре, не получавшему ни чинов, ни орденов, но пользовавшегося доверием своего патрона.

Д. В. Григорович2 называл его «замшевым человеком». Он умел влиять на Александра III. По поводу памятника этого были сочинены стихи:

Бездарного строителя Архибездарный план: Царя-Освободителя Поставить в Кегельбан.

Султанов на съезде ухаживал за гр[афиней] Уваровой. Но ничем себя не проявил. Рефератов не читал.

Из Московских архитекторов был также Павлинов3, но тоже не выступал на съезде. С ними и другими членами съезда мы ограничились лишь приветствиями.

Город Ярославль кормил нас обедом, а местные деятели угостили нас вечерним раутом. Тут, по рассказам, я ушёл раньше, ученая публика подпила и распоясалась. Барсов4 и Иловайский5 плясали трепака.

В общем, съезд доставил мне несколько новых и очень приятных знакомств. На следующих съездах я больше не бывал - по домашним делам было некогда. Я забыл упомянуть о Д.А. Корсакове6 - профессоре русской истории Казанского университета, никакой роли на съезде не игравшем. Это был человек небольшого роста с испитым лицом.

А должен теперь вернуться несколько назад. По окончании курса университета я стал отбывать воинскую повинность. По совету старшего моего брата, служившего в Л[ейб]-Гв[ардейской] Конной Артиллерийской бригаде, через него я поступил в 4-ю батарею Л[ейб]-Гв[ардейской] Первой Артиллерийской бригады 1 сентября 1883 г. вольноопределяющимся на три месяца. В конце августа заказал я в батарее обмундирование и 29 августа, одевши его, пошёл по Литейному проспекту домой. Не доходя Сергиевской улицы, вижу: навстречу мне идут три артиллериста, которым я отдал честь. В это время один из них меня окликнул: «Вольноопределяющийся, отчего Вы не становитесь во фронт перед офицерами Вашей бригады?» (Оказалось, что шёл временно командовавший бригадой, и с ним два офицера, настоящий же бригадный командир был в отпуску). «С какого времени служите и в какой батарее?» Очевидно, мне угрожало взыскание. Я объяснил, что только что надел мундир и начинаю службу с 1 сентября. Он только сделал замечание, что надо знать своё начальство и становиться перед ним во фронт, но взыскания не наложил. Это был, как я потом узнал, капитан Бертоков - будущий начальник нашей учебной команды. 1-го числа я явился в помещение 4-й батареи, в которую поступил. Занятий не было, т[ак] к[ак] люди были на вольных работах и на батарейных огородах. Меня принял старший бомбардир и стал обучать отданию чести. Мы шли друг другу навстречу в помещении батареи. Сначала он мне показал, как отдавать честь офицерам вообще, прикладывал руку к бескозырке; потом перешёл он к отданию чести с остановкой во фронт своим офицерам и генералам. Тут мой учитель стал подражать походкой и фигурой своим полковникам и генералам. Это было очень комично. Промуштровав меня с час, учитель отпустил меня домой до следующего дня. Жил я недалеко. Бригада помещалась на Литейном проспекте между Панте-леймонской улицей и Артиллерийским переулком; перед казармами был небольшой плац, впоследствии застроенный, а наша 4-я батарея помещалась за Басковой улицей; за казармой была обширная площадь, занятая сараями-конюшнями. На плацу перед бригадой проходили иногда учения пешему строю. С 15 сентября нас шестерых вольноопределяющихся назначили в учебную команду для приготовления к фейерверкерскому чину1. Как грамотных, нас не обучали словесности, но рано утром и после 12 часов два раза учили гимнастики и фронту. Приходил я в команду к 8 ½ часам утра. Обучение шло до 11 ч. и тогда отпускали домой завтракать, а с ½ первого до 4-х часов была вторая очередь гимнастики и фронта. Пока я не втянулся в эту гимнастику, было очень утомительно, но очень здорово. Я ничего не мог дома делать; но обед я спал и в 10 часов вечера опять ложился спать на ночь. Странно было носить серую солдатскую шинель, мундир и шашку! В таком виде, помню, я читал реферат в университетском Филологическом Обществе2. Нося серую шинель, я был очень осторожен на улицах и не имел никогда никаких неприятностей от офицеров. Начальником бригады был тогда генерал Стрижевский1, но я его ни разу не видел. Батарейным командиром был у нас замечательный человек полковник Хитрово2; он любил службу и солдата, заботился о нём, как отец. Пища была у нас в батарее образцовая, весьма вкусная – великолепные мясные щи и чудная гречневая каша и хлеб черный пекли не в формах, а в караваях: форм для печения хлеба Хитрово не признавал. На дневальствах и дежурствах мне приходилось обедать и ужинать в команде, куда приносили пищу из батареи. Одеты были солдаты нашей батареи образцово: мундиры были цельные и чистые. Солдаты из других батарей были одеты плохо. Мундиры были все в заплатах и изношены. Лошади в батарее были тоже сытно кормлены и в порядке.

Вообще солдаты говорили мне, что второго полковника Хитрово вряд ли можно найти в русской армии. Вот лучшая аттестация командиру! Черный хлеб я, как лакомство, приносил домой. От времени до времени, по очереди, были дневальства и дежурства: дневальства на полдня, а при суточных дежурствах меня отпускали на ночь домой, заменяя кем-нибудь из солдат. С 15 октября стали нас учить приёмам при орудии в помещении команды. Тут мы пачкались олеонафтом, которым были смазаны орудия и башни. В ноябре нас предупредили, что 15 ноября будет фейерверкерский экзамен. Один из офицеров, мой хороший знакомый Н.Ф. Шульман, дал нам учебники и записки литографированные - купе артиллерии. В общем нового материала было для меня много. К назначенному дню мы явились. В учебной команде был поставлен длинный стол, покрытый зеленым сукном. Председателем экзаменационной комиссии был начальник учебной команды капитан Берников, ассистентами - четыре отдельных офицера нашей команды. Мы, шесть вольноопределяющихся, все с высшим образованием разных специальностей, выстроились у стола. Берников стал экзаменовать химика Даниловского о том, как поступать со снарядами, которые оказались неразорвавшиеся во время учебной стрельбы. Надо было их положить в ведро с водой, которое имел при себе собиравший, затем надо было испробовать воду, в которой пролежал снаряд, растворился ли в воде порох. Так отвечал и Даниловский. Берников его перебил: «Как это Вы узнаете, что растворился порох? Что же Вы будете лизать снаряд?» Даниловский ответил, что надо попробовать воду из ведра. Это было явное издевательство. Задав еще несколько вопросов Даниловскому, а нас остальных ничего не спросив, Берников заявил: «Видно, что Вы читали, но плохо усвоили себе предмет. Я Вам назначу через неделю ещё экзамен, а Вы ещё почитаете и придёте второй раз». Я его тогда спросил: «А можно, г. капитан, больше не приходить?» Он спросил: «Почему?» Я сказал ему, что, видимо, предмет очень труден, и я не думаю его лучше усвоить, чем Даниловский». Он не понял моей иронии. Берников ответил: «Как хотите, только будете уволены бомбардирами, а не фейерверкерами!» Экзамен кончился, офицеры ушли, и мы, с возмущением, все шестеро решили больше не приходить, видя явное над нами издевательство: никого, кроме Даниловского, он не спросил и просто заставил прийти второй раз! На следующий день я пошел в дежурную комнату, чтобы сдавать Н.Р. Шульману полученные от него пособия. Я вызвал его на площадку перед дежурной комнатой и с благодарностью стал возвращать ему пособия. Он не хотел их принимать и убеждал держать экзамен. Я все же вернул книги, заявив, что все мы твёрдо приняли это решение. «Да ведь это скандал!», - сказал он. На это я возразил, что не наша в том вина. Берников, очевидно, думал, что мы испугаемся, что не выйдем фейерверкерами! Первого декабря нас уволили из бригады. Впоследствии я узнал, что был отдан приказ по округу с объявлением выговора начальнику учебной команды и офицерам её, что они не сумели приготовить вольноопределяющихся с высшим образованием к получению чина фейерверкера. Это был уже не первый случай в бригаде. Надо было показать, что «военные» науки трудно доступны людям штатским, хотя и с высшим образованием! Во время отбывания службы было трогательное отношение к нам солдат как людям, получившим высшее образование. Интересны были и наблюдения над ними. Это была для меня новая среда, с которой я знакомился. Одно, что было ценно, и это осталось на всю жизнь, это приучение к военной дисциплине. При нас был один инспекторский смотр. Опрашивал генерал претензии. Но это была кукольная комедия. Никто из офицеров и фейерверкеров не имел права присутствовать при опросе претензий, т[ак] к[ак] на них могли быть жалобы солдат. Но оказалось, что старший батарейный портной, надев солдатский мундир, присутствовал при опросе. Я его узнал и видел.

Полковник Хитрово был хозяйственный человек. Осенью с ним вышел курьёз. Он поехал осматривать батарейные огороды, а там была некоторая команда, которая сильно подвыпила. Вдруг дневальный кричит о внезапном приезде полковника Хитрово. Солдаты выбежали навстречу ему, но один был сильно, очень сильно выпивши и лежал между грядами капусты, не решаясь встать при начальстве. Однако Хитрово пошёл смотреть гряды капусты и шёл между грядами: солдатик нашёлся. Он лежал до приближения полковника, а когда тот подошёл, он быстро встал перед ним. Полковник спросил его: «Что ты здесь делаешь?» - «Капусту караулю, Ваше Высокоблагородие!» Это так понравилось полковнику, что он поздравил его с произведением в фейерверкера. Этот случай произвёл большую сенсацию о нашей команде. Много лет спустя я встретил Хитрово уже генералом от артиллерии во фруктовой лавке. Я подошёл к нему с приветом, назвался давним его солдатом. Тут я ему сказал, что теперь могу ему сообщить то, чего не мог сообщить ему на службе – это мнение о нём его солдат, что они очень его ценили и говорили, что второго полковника Хитрово нет в русской армии. Хитрово это очень тронуло, и он даже прослезился! Да, это был замечательный командир.

С 1883 по 1889 г. писал мою диссертацию «Раскол на Дону в конце ХVII в.», готовился к магистерскому экзамену, выдержал его в 1888 г. и защитил диссертацию в 1889 г. Мой диспут состоялся 5 марта. Я приехал к часу дня в университет с профессорского поезда, поднялся в длинный университетский коридор. Здесь взял меня под руку Почетный опекун И.П. Корнилов 1, друг детства моего отца, в вицмундире и звёздах, привёл меня в ХI аудиторию, самую большую, и подвёл к кафедре. И.П. Корнилов всегда ко мне благоволил. Перед кафедрой был поставлен стол, накрытый зеленым сукном. За столом восседал факультет под председательством декана И.В. Помяловского2. Секретарь факультета -пр[офессор] С.Ф. Платонов3 - прочел мою биографию. После этого я взошёл на кафедру. Аудитория была полна. Я прочёл приготовленную речь. По окончании её выступили с возражениями официальные оппоненты: пр[офессор] Замыслов-ский и пр[офессор] Платонов. В публике нашлись ещё оппоненты. Первым из них возражал протоиерей В.И. Перетерский4, магистр богословия, бывший мой законоучитель дома и потом в гимназии. Он сам занимался историей раскола. Вторым возражал генерал Краснов5, сам писавший по истории донского казачества; после него выступил какой-то казак и еще кто-то, не помню. Всего было шесть оппонентов. Отзывы были благоприятны и диспут прошёл гладко, но времени он занял много: с часу до пяти часов я простоял на кафедре! Я не волновался и не нервничал, т[ак] к[ак] в достаточной мере выпил валериановых капель перед диспутом. После диспута меня у кафедры поздравляли. Я порядком устал. Приехав домой, я пообедал, лёг отдохнуть, но от валерианы не мог уснуть. Вечером был назначен чай со зваными гостями – оппонентами, профессорами и ближайшими знакомыми. Всего было человек более пятидесяти. Этот ужин сделали для меня родители. Около девяти часов стали съезжаться гости. Из профессоров назову здесь Е.Е. Замысловского, С.Ф. Платонова, В.Г. Васильевского6,

Н.И. Кареева1. Были, конечно, речи: мне говорили, я отвечал. В общем вечер удался. Часа в два гости разъехались, а мои ближайшие друзья - Чечулин2, Сере-донин3, Шмурло4, кроме Платонова, который ушел рано, сейчас после ужина и ещё кое-кто, не помню, мы перешли в мою квартиру, где за бутылками вина просидели до 4-х часов, ведя дружескую беседу. По получении мною степени магистра Русской истории факультет избрал меня приват-доцентом, а проф[ессор] Троицкий5 предложил мне читать лекции по истории старообрядчества и готовиться под его руководством к занятию его кафедры по церковной истории – русской и всеобщей.

Когда об этом узнал Е.Е. Замысловский, я, конечно, сказал ему об этом. Он резко этому воспротивился, говоря, что для меня это небезопасно, т[ак] к[ак] может в это дело вступить Обер-прокурор Н.П. Победоносцев6 и испортит мне всю дальнейшую деятельность. Замысловский советовал для безопасности окончить курс С.-П[етер]бургской Духовной Академии, что можно было сделать в два года и таким образом, получив патент, обезопасить себя от Обер-прокурора. Другие профессора - Ламанский7, Васильевский, Троицкий8 - советовали не слушать Замысловского и начать читать лекции. Но я не хотел идти против желания и совета Замысловского и отказался стать приват- доцентом. К тому же и домашние обстоятельства мне помешали: умер мой отец, и мне пришлось заняться домашними делами, т[ак] к[ак] другие братья не взяли на себя этой обузы. Кроме того, началась моя служба в Археологической комиссии. Я был также избран членом Русского Археологического Общества. Тогда меня очень огорчило, что я не стал приват-доцентом: жаль было расставаться с университетом. Но впоследствии я понял, что хорошо сделал, что не стал читать лекций и это нисколько не помешало моей ученой деятельности.

В Археологическую комиссию я попал по рекомендации гр[афа] И.И. Толстого1. На меня были возложены доклады дел в заседаниях Комиссии и заведывание библиотекой. Комиссия помещалась тогда в верхнем этаже Эрмитажа. Можно было проходить туда по винтовой железной лестнице, имевшей 110 ступеней. В одной большой комнате сидел и занимался за отдельным столом старший член Комиссии бар[он] В.Г. Тизенгаузен2 и за другим столом - регистратор Комиссии И.С. Сутулло3 и за третьим столом сидел я. Среди комнаты был большой-большой стол, на котором складывались поступавшие древности. К нам приходили на заседания три других члена Комиссии - гр[аф] И.И. Толстой, пр[офессор] Н.П. Кондаков4 и М.П. Боткин5. В другой комнате в одно окно, узкой и длинной, была канцелярия. Сидел там делопроизводитель Комиссии И.А. Суслов и канцелярский служитель Куркин. Помещение было тесное и неудобное. У Председателя6 не было отдельного кабинета.

Председателем был граф А.А. Бобринский, археолог-любитель и собиратель древностей, имевший своё собрание предметов древности и производивший раскопки в своём имении Смела Киевской губернии. Он пользовался своей близостью к Министру двора графу И.И. Воронцову-Дашкову и успешно вёл дело Комиссии. Ему всегда удавалось добывать экстренные суммы в несколько тысяч для покупки выдающихся кладов и предметов древности, предлагавшихся к продаже счастливчиками. 11 марта 1889 г. он выхлопотал высочайшее повеление о том, чтобы все раскопки на землях казенных и общественных разрешались только Комиссией и поступали бы в неё. Клады, находимые на тех же землях, тоже должны были поступать в Комиссию. Все реставрации древних памятников тоже должны были проходить через особые совещания, в которых принимала участие Комиссия и представители Академии Художеств и Синода. Года через два по моём поступлении Комиссия была переведена в запасную половину Зим- него дворца на углу Зимней Канавки и Набережной Невы и получила в двух этажах лучшее, более обширное помещение. Почти каждый год устраивались выставки поступавших древностей для рассмотрения государя. Сначала эти выставки проходили в голубом зале запасной половины, но впоследствии в помещении Комиссии на Зимней канавке. Чтобы попасть в прежнее помещение Комиссии, надо было пройти нижним этажом через зал античных мраморов. И вот, в 1890 г. прихожу я в Эрмитаж в понедельник, на первой неделе поста, и вижу, что весь вестибюль Эрмитажа наполнен весьма серой, необычной публикой. Это были заводские мастеровые Шлиссельбургского тракта. Пока одни гуляли по залам, которые были довольно тесно наполнены, другие держали и сторожили их платье, т[ак] к[ак] вешалок не хватало. Затем этих сменяли их товарищи. Я выразил удивление такой необычной массе посетителей. Мне объяснили, что существует обычай, по которому все рабочие с фабрик, находящиеся на тракте первые три дня не работают, а отдыхают после масленицы и посещают для этого Эрмитаж, и, таким образом, протрезвляются. После этого Эрмитаж закрывался на последние дни первой недели, полы мыли и тёрли. И этот обычай повторялся ежегодно. На переходе в другое помещение Комиссия получила более обширное и удобное местопребывание. Было два входа: один с Невского со швейцаром, а другой с Зимней канавки. В нижнем этаже был зал для выставок, кабинет Председателя, кабинет делопроизводителя И.А. Суслова и канцелярия. В верхнем этаже был зал для заседаний, кабинет одного из членов, кабинет старшего члена Комиссии, ещё комната, где сидели за большим столом два члена Комиссии и одна узкая, где раскладывали поступавшие собрания. Далее шла тёмная кладовая для склада изданий и бумаги. Последняя заготовлялась впрок. Во всех комнатах помещалась в шкапах библиотека Комиссии. Как я уже выше сказал, Председателем был граф А.А. Бобринский, сам по себе человек ничтожный и всецело подчиненный руководству барона В.Г. Тизенгаузена, который в сущности и управлял Комиссией. Бобринский почти ежедневно посещал Комиссию, председательствовал на её заседаниях. Он был вместе с тем бездеятельным Управляющим Отделением Русского Археологического Общества1. Он имел печатные труды – описание раскопок в своём имении «Смела» Киевской губернии, два тома в лист, очень роскошно изданные. Был он очень богат, т[ак] к[ак] был женат на дочери2 Ст[атс]-секр[етаря] А.А. Половцова3. Дети были от барона Штиг- лица1, на дочери2 коего был женат Половцев. Между прочим, про Штиглица было известие, что по завещанию своему он оставил 1 миллион рублей музею, носившему его имя. Кроме того, по завещанию, что он оставил музею все суммы, которые не найдут себе распределения в завещании и о которых он не упоминает. Таких сумм после смерти его набралось до 900 т. рублей.

По фигуре своей Бобринский совершенно не напоминал свою прабабку Екатерину II, а имел вид еврея со всеми свойственными этому племени замашками и манерами (о его происхождении см[отреть] биографию гр[афа] И.И. Толстого). В общем, он почему-то был баловень графа Воронцова-Дашкова, который выдвигал его и щедро награждал чинами и орденами. До А.Д. Зиновьева3 гр[аф] А.А. Бобринский был долго С.-П[етер]бургским предводителем дворянства. На выставках, которые устраивала Комиссия, он руководил государя, объясняя ему предметы древности. В Комиссии он вёл себя очень любезно, но авторитета, как археолог, не имел. Он был личный враг гр[афини] П.С. Уваровой, которая его игнорировала и не считалась с Археологической Комиссией настолько, что даже не посылала Комиссии изданий Московского Археологического общества в обмен на издания Комиссии – Отчеты и Материалы по археологии России, мотивируя это тем, что изданий комиссии меньше, чем изданий Общества, иначе говоря, расценивая издания по весу бумаги. (Не скажу, чтобы это был просвещенный обмен изданиями двух ученых учреждений).

Старшим членом Комиссии был барон В.Г. Тизенгаузен. Я поступил в Комиссию, когда ему было уже семьдесят с лишком лет (род[ился] в 1826 г.). Он был фактическим Председателем Комиссии. Он руководил ею с канцелярией, бывая в ней каждый день. Восточник по образованию и специалист нумизмат, напечатавший описание монет Восточного Халифата, он прекрасно знал муха-меданскую нумизматику. Кроме того, он издал тексты с переводами материалов для истории Золотой Орды. Службу свою он начал в медицинском департаменте Министерства Внутренних дел, а в зрелом возрасте специализировался на раскопке огромных скифских курганов в казачьих степях и на Кубани и, удачно проводя раскопки, обогатил Эрмитаж многими ценными золотыми предметами скифской работы. В моё время он уже ездил на раскопки. В Комиссии он редактировал отчеты, зная языки – немецкий и французский, на которых свободно го- ворил: он признавал лишь скифские и греческие древности, предметов же каменного века не признавал. Очень воспитанный, он вёл себя по-товарищески, не играл роли старшего. В обращении он был очень приятен, часто шутил очень ехидно и остроумно, но никогда не переходил границы панибратства. К нему приходило в Комиссию навещать его много немцев, с которыми он говорил по-немецки. Видимо, знавшие его, его уважали. При моём поступлении у него была некоторая чопорность в обращении с канцелярскими служащими: он при здоро-вании не подавал им руки. Но когда я стал подавать руку всем им, то и он последовал моему примеру.

Был при нём забавный случай. Некий Передольский1, новгородский археолог, частный поверенный, из года в год производивший раскопки в урочище «Коломцах», близ Новгорода, где он находил бесконечное число черепков и кремней, собравший себе большую коллекцию этих предметов, просил Комиссию выдать ему открытый лист на продолжение раскопок. Бар[он] Тизенгаузен, не сочувствуя этим раскопкам, решил отказать в выдаче листа. Коломцы находились на общественной земле. После этого Передольский хотел продать результаты своих раскопок Археологической Комиссии и просил разрешения выставить на выставке своё собрание. Ему разрешили, и вот он привёз своё собрание с двумя дочерьми и их гувернанткой, стал раскладывать в выставочном зале предметы, добытые в раскопках. Это было бесконечное повторение черепков, кремней и пр. Посреди зала был поставлен стол и на нём на красном стёганом одеяле был положен костяк, который был окружен черепками, кремнями и пр., конечно, не в том виде в каком был найден, а произвольно. Когда костяк был уже устроен, зашел как-то бар[он] Тизенгаузен; он посмотрел на костяк и не без ехидной улыбки спросил Передольского: «Вы так и нашли этот костяк?» Пере-дольский понял иронию и ответил: «Да, только без красного одеяла!» Коллекцию Передольского не купили, да в том году не состоялось посещение выставки государем. Передольский увёз своё собрание обратно.

Службу свою до Археологической комиссии бар[он] Тизенгаузен начал в медицинском департаменте Министерства Внутренних Дел. Он рассказывал, как в то время просвещенное начальство решило просветить провинциальных фельдшеров. Медицинский департамент издал очень ценный гравированный на меди анатомический атлас в красках. Начальство решило разослать его фельдшерам для «поучения», что и было исполнено. И вот Тизенгаузен проезжал какое-то село. Он остановился у фельдшера и к ужасу своему увидал этот ценный атлас растрёпанным на полу в руках детей, которые вырезали разные неподходящие изображения органов человеческого тела. Таков был результат этой просветительной меры.

Я уже сказал, что он раскопал много скифских курганов и доставил множество ценных скифских предметов в Комиссию, некоторые она передала в Эрмитаж. Он повествовал как он ехал однажды по Донской области на раскопку. На станции его предупредили, что по дороге иногда грабили проезжих. На козлы перекладной повозки сел молодой ямщик. Опасаясь его, Тизенгаузен достал бывший у него большой кухонный нож и держал его дорогой в руках. Во время дороги ямщик всё оглядывался на своего пассажира, а Тизенгаузен намеренно поворачивал в руках нож, пугая этим ямщика, который усердно погонял лошадей. Когда доехали до следующей станции, ямщик соскочил с облучка и стал усердно креститься. Тизенгаузен спросил его о причине такого усердного моления. А на это ямщик заявил ему: «Эх, барин, еду и, смотря на Вас, думаю, а что как Вы меня зарежете ножом, который у Вас в руках!» Т[аким] о[бразом], пассажир и ямщик всю дорогу боялись друг друга!

В Археографической1 Комиссии он описывал при мне собранные медные ножи, доставленные в Комиссию археологом Лопатиным2, а в приложениях печатал сведения о таких орудиях, находившихся в путевых журналах академиков ХVIII в. Это он помещал в «Материалах для археологии России», печатавшихся в Комиссии.

О конфликте его с гр[афом] И.И. Толстым и Н.П. Кондаковым см[отреть] биографию гр[афа] И.И. Толстого. В 1893 г. бар[он] Тизенгаузен был избран членом-корреспондентом Академии Наук. В котором году умер Тизенгаузен - не помню3.

Другим членом Комиссии был проф[ессор] истории искусства Петербургского университета Н.П. Кондаков, южанин по происхождению, родившийся в 1846 г.4 Сильный брюнет с желтым цветом лица, большого роста. Он был всегда трагически настроен. Он окончил курс Московского университета и получил доктора в Новороссийском университете, где стал профессором, а потом перевёлся в Петербургский университет. Он был большим приятелем гр[афа] И.И. Толстого. Его сочинений я перечислять не буду, они слишком известны.

В Комиссии он участвовал в заседаниях и из осторожности не брал на себя определения предметов, присылаемых в Комиссию, и признавал их фальшивыми. Так было, например, с серебряным блюдом, найденным близ Керчи с изображением Юстиниана5, которое впоследствии описали проф[ессор] Н.В. Покров- ский1 и Венский профессор-археолог Стржиговский2. Это описание напечатано в «Материалах по археологии России»3. Пр[офессор] дослуживал в университете тридцатилетие профессуры и заявил факультету, что освобождает кафедру. Это было в период студенческих обструкций. Когда его спросили, кого он намечает себе преемником, то он спросил: «Куда?» Ему отвечали: «На кафедру истории искусства». Он опять спросил: «Для чего?» Ему ответили не без удивления: «Читать лекции студентам». Он возразил: «Студентам? Овса им надо, а не истории искусства». Таково было его отношение к современным ему студентам. Оставив профессуру, он уехал в Крым, где имел небольшое имение и жил иногда в Одессе. Туда же перевёз он всю богатую библиотеку и продолжал работать. Будучи профессором, он совместно с гр[афом] С.Д. Шереметевым основал высочайше учрежденный Комитет попечительства о русской иконописи4. Задача Комитета заключалась в том, чтобы поднять русскую иконопись, устроить школы для обучения мастеров и облегчить сбыт икон и тем противодействовать печатанию их на жести, что очень поощрял Синод, покровительствуя фабрике Жако5. О Комитете будет сказано ниже. Н.П. Кондаков с гр[афом] С.Д. Шереметевым объехал места производства икон во Владимирской губернии и тогда уже основали они Комитет. Государь был покровителем Комитета, гр[аф] С.Д. Шереметев - Председателем, а Кондаков - не сменным управляющим делами Комитета. Вообще, оставив профессуру, Кондаков обратился к изучению иконографии. При начале революции Кондаков уехал в г. Софию и там продолжал работы, оставив после смерти6 три больших тома истории русской иконографии7, которые были изданы ны за границей – первый том вышел еще при его жизни8.

Членом Археологической Комиссии был также М.П. Боткин (родился в 1839 г.) - известный академик, художник, оставивший себе большой музей средневекового искусства и перегородчатых византийских эмалей. Его музей помещался в особняке на Васильевском острове, близь Горного института. Несмотря на большое богатство, он был весьма лукавый человек, сладкий в обращении и неустойчивый в принципах. Так, когда приносили в Археологическую комиссию продавать предметы, его интересовавшие, он низко их ценил, а если потом, когда продавец не уступал предметов, забегал к продавцу и покупал их для себя по более возвышенной цене. И на этом его ловили! Известно было, что византийские эмали, украденные из собрания Звенигородского1, были куплены Боткиным и находились в его собрании, о чем напечатал Н.П. Кондаков в описании собрания Звенигородского2. Но эмали остались в собрании Боткина. Впоследствии он их издал в роскошном описании своего собрания. Особенно некрасивую роль сыграл он в деле возобновления фресок Новгородского Софийского собора. Архиепископ Новгородский Феогност3 решил возобновить фрески и отремонтировать собор, на что нашёл средства после археологического обследования собора. Для наблюдения за работой4 архитектора, составлявшего эскизы фресок, В.В. Суслова была учреждена особая подкомиссия при Археологической комиссии из архитекторов Г.И. Котова5, М.Т. Преображенского6 и Боткина. Эскизы браковались, т[ак] к[ак] были исполнены бесталанно и неудовлетворительно. Это давало затяжку делу, а арх[иепископ] Феогност торопил его. Тогда Боткин забежал к обер-прокурору Победоносцеву и предложил свои услуги взамен подкомиссии. Победоносцев получил на это высочайшее разрешение и дело было передано под наблюдение одного Боткина. И после этого, как ни в чем не бывало, он продолжал бывать на заседаниях Археологической комиссии. Председатель её гр[аф] А.А. Бобринский задал ему по этому поводу вопрос, а Боткин, не краснея, дал утвердительный ответ. Т[аким] о[бразом], через Победоносцева Боткин встал во главе Комиссии, учрежденной при Синоде по реставрации церквей, чем было парализовано высочайшее повеление 11 марта 1889 г., передававшее это дело Археологической комиссии. Когда я поступил в Археологическую комиссию, то друг нашего дома Д.В. Григорович предупредил меня: «Там ты познакомишься с Боткиным; имей в виду, не верь ему ни в одном слове; Мишашик (так он его назвал) - человек лживый и лукавый!» И это был человек, который всю жизнь свою провёл, как говорится, в «шелковых пелёнках». Со мной он был отменно любезен и показывал мне однажды свой музей. В комиссии он присутствовал только в заседаниях и был совершенно бесцветен, поддакивая гр[афу] Бобринскому и бар[ону] Тизенгаузену. Он, очевидно, был членом Комиссии для получения чинов и орденов.

По уходу из Комиссии гр[афа] И.И. Толстого и пр[офессора] Н.П. Кондакова, в Комиссию были избраны А.А. Спицын (о нём см[отреть] выше1) и профессор персидской словесности Н.И. Веселовский2. Последний был человек весьма высокий и полный, имевший неправильную ступню и потому прихрамывавший, милейший человек, большой хлебосол, с английским характером, хотя вспыльчивый, и всегда твёрдо выражавший своё мнение. Особенно пылил он за винтом, но был отходчив. Я с ним близко познакомился, будучи секретарём Русского Археологического Общества. Он постоянно бывал на моих дружеских вечерах, любил играть в винт, очень свирепо бранил своего партнёра, но сейчас же после брани его лицо освещала ангельская улыбка и он забывал свой гнев.

Лекции, говорят, читал он скучно. В Археологическом обществе он издал три тома документов по сношениям с Персией в ХVII в.3 Впоследствии Г.И. Веселовский перешел на производство раскопок больших Скифских и других курганов в области Войска Донского и Кубанской области и обогатил счастливыми находками собрания Эрмитажа, куда Комиссия передавала все более ценные предметы. Мы сидели с ним в Комиссии в одной комнате, за одним столом, друг против друга. Он ездил в Ташкент обследовать мечети и издал их описание; особенно замечательно описание мечети Тамерлана. Как я уже сказал, он был большой хлебосол и раза четыре в год звал к себе вечером. У него играли в карты, потом был обильный ужин, кончавшийся в пятом часу утра. У него была небольшая подручная библиотека, но бывшая в беспорядке и за отсутствием шкапов и полок, книги стояли на полу столбиками. Нередко, не находя нужной книги, он покупал второй и третий её экземпляр. Покупал он также старинные восточные предметы и бронзовые сосуды. Все мы его любили и уважали. Умер он в 1918 г. (?).

В Комиссии на меня возложили заведывание библиотекой, доклады дел в заседаниях, составление протоколов заседаний и редактирование некоторых выпусков «Материалов по археологии России»1.

Библиотека Комиссии имела карточный каталог, но беспорядочно составленный, хотя составлял его некий Во′лтер, считавшийся библиографом, но человек бестолковый. Так, например, многотомные периодические издания были занесены в шифры непериодических изданий. Пришлось упорядочивать карточный каталог. За описание коллекций древностей я не брался, так как не специалист. Докладами моими и протоколами, как я случайно узнал, были довольны. Мне удалось ввести в Отчеты полезное новшество. В Археологическую Комиссию поступали монетные клады, найденные на землях казённых и общественных. Они определялись, и находчики их вознаграждались. Ценные монеты поступали в Эрмитаж и прочие местные музеи. Комиссия не оставляла у себя ничего: ни монет, ни предметов древности. Была книга, в которую заносились монетные клады. Клады неинтересных мест отправлялись на монетный двор для переплавки. Стоимость металла получал находчик.

Я предложил составлять списки поступивших кладов и располагать их по алфавиту местностей, откуда они поступали с указанием судьбы клада и дело о нём. Эти списки стали печататься в Отчетах Комиссии. За всё время самостоятельного существования Комиссии, как самостоятельного учреждения, мне поручалась редакция некоторых выпусков «Материалов по археологии России». Я был докладчиком в реставрационных заседаниях. Среди реставрационных дел особенно было любопытно дело о восстановлении развалин Мстиславова храма во Владимире Волынском2. С проектом выступил профессор истории искусства Киевского университета А.В. Прахов3. Развалины, в сущности, ничего интересного не представляли и были испорчены последующими работами; древнего в них оставалось мало, а проект был грандиозен и предусматривал миллионный расход. Умысел А.В. Прахова заключался в том, чтобы получить % % в случае поручения ему этой работы. Когда проект поступил в Комиссию из Министер- ства Внутренних Дел, меня послали к всемогущему тогда директору Департамента общих дел Министерства В.Д. Заике1, с которым я был знаком, узнать от него мнение Министерства об этом проекте. Я пришёл к В.Д. Заике и когда задал ему вопрос о проекте Прахова, он замахал руками и заявил: «Это опять миллионная концессия в пользу Прахова! Министерство совсем не заинтересовано в осуществлении проекта!» Очевидно, Прахов играл на реставрации памятника в Ю[го]-З[ападном] крае, разрушенного иезуитами – остатка православия в Ю[го]-З[ападной] России. Мнение В.Д. Заики уже предрешило судьбу проекта, т[ак] к[ак] деньги могло ассигновать лишь Министерство Внутренних Дел. Комиссия рассмотрела проект и отклонила его.

Мне удалось ввести в Комиссию фотографирование предметов, поступавших в Комиссию. До меня зарисовывал их плохой рисовальщик и эти рисунки вшивались в дело. Я сам был хороший фотограф и доказал, что фотография пригодней ручной зарисовки. Потом я научил фотографировать сторожа Комиссии Чистякова, который стал прекрасно исполнять эти работы. В Эрмитаже не было фотографии и все, кому были нужны снимки с предметов, хранящихся в Эрмитаже, обращались к Чистякову, а он хорошо на этом зарабатывал. Чистякова, как фотографа, взял с собой Н.И. Веселовский, когда поехал в Ташкент описывать мечети и поручил ему съемку мечетей. Чистяков составил альбомы снимков и продавал их по 300-400 рублей.

По разным монетным делам Комиссии барон Тизенгаузен поручал мне переговоры в Минц-кабинете2 Эрмитажа с тамошними хранителями – старшим хранителем Минц-кабинета академиком А.А. Куником3 и младшими Ю.Б. Ивер-сеном4 и А.К. Марковым5. Нужно было получать от них определение монет, поступивших в кладах. Они же отбирали для Минц-кабинета необходимые монеты.

• А. А. Куник родился в 1816 г. в Германии, в г. Лигнице, в Силезии окончил курс Берлинского у[ниверсите]та. Он написал там сочинение о пришествии варягов в Русь⁶ и обратился в Академию к академическим немцам с просьбой напечатать эту работу и дать ему занятия в Академии; в случае отказа ему угро-

  жало, по его словам, бросить научную работу и заняться каким-либо ремеслом. Всесильные тогда академические немцы откликнулись на его просьбу. Выписали его в 1839 г. в Петербург и сделали адъюнктом Академии в 1844 г. Такова негласная история его появления в С.- П[етер]б[урге]. Сочинение его, действительно, отличалось научными достоинствами: он был представитель нормандской теории о варягах. Работа его в двух томах была напечатана на немецком языке. В течение долгой своей жизни Куник какой-либо большой работы не напечатал, а печатал только небольшие статьи и замечания, которых у него более ста. Но знаний у Куника к концу его жизни была масса, и он во всех областях истории, археологии и нумизматики был хозяином.

Если он сразу не мог ответить на заданный ему вопрос, он обещал дать его после справки и, как прекрасный библиограф, находил ответ. Для этого он просиживал дни и ночи, увлекаясь разысканиями. У него была собранная им обширная библиотека. Со мной Куник был весьма высокомерен. Он был небольшого роста, плотный мужчина, брил подбородок, в волосах, стоявших тычком, была проседь. Он носил золотые очки. Жил он на набережной Невы, на углу 7 линии, в казенной квартире. Там находилась его богатая библиотека, которая по смерти была куплена у его наследника - племянника - и поставлена в отдельном помещении в здании академической библиотеки. В последние годы жизни он особенно интересовался Аракчеевым и с. Грузиным1. Он часто приходил в Археологическую комиссию и беседовал с бар[оном] Тизенгаузеном. Его особенно уважала и любила императрица Мария Александровна, жена Александра Второго, и нередко приглашала его к завтраку. Он, конечно, являлся в мундире. Раз как-то был он приглашен по получении второй орденской ленты. Пришёл он во дворец, надев обе ленты крест- накрест. Швейцар дворца остановил его и указал ему, как надо надеть ленту. Жил он совершенно одиноко. Какие-то родственники были у него за границей. Когда он умер, то на панихидах, которые служила Академия, и на похоронах не было родных. Только через некоторое время приехал его племянник получать наследство. Тяжелое впечатление производили эти панихиды без родных умершего, без грусти и слёз. На одной из панихид подошёл ко гробу известный византинист В.П. Васильев2, пошевелил руку умершего и заявил: «А он уже умер, а я ещё жив!» Правда, Васильеву было тогда за 90 лет! Всё несчастье Куника заключалось в том, что он начинал какую-либо работу, не доводил её до конца – печатал её и переходил к другой работе и тоже начинал её печатать, делая пропуски в издании, и продолжал печатание, пропустив средние несколько листов и не окончив её, начинал печатать новую. После его смерти в типографии осталась целая кладовая начатых им изданий, числом до 20. Это было возможно потому, что типографскую работу не оплачивала Академия из своего бюджета. Между прочим, у него была большая затея – восстановить библиографический перечень всех печатных актов… Он составил и напечатал такой перечень для Древней Российской Вивлиофики1 и еще нескольких последующих изданий, напечатал десять листов этого перечня и снабдил его такими условными значками, которые и сам потом не мог разобрать. Этот перечень оказался совершенно непригодным к использованию, и один лишь экземпляр его хранился в Археографической комиссии.

После его смерти эту кладовую поручили разобрать Лаппо-Данилевскому, который окончил и выпустил в свет только одно издание «Нева и Ниеншанц»2. После он умер, не окончив разбора начатых изданий.

Пришлось просто обратить их в макулатуру.

Куник сидел в Минц-кабинете Эрмитажа внизу; у него был стол и рядом шкаф. Наверху этого кабинета на антресолях помещались другие хранители этого кабинета – Ю.Б. Иверсен, специалист по русским медалям и средневековым европейским монетам. Он был личным врагом Куника. Куник обвинял Иверсена, что он ничего не делал для кабинета и был, кажется, прав – он целый день то завтракал, то пил чай с остальными хранителями – А.К. Марковым и Г.Е. Кизе-рицким3.

Марков был специалистом по восточным монетам, а Кизерицкий - заведующим Отделом скифских древностей. А Иверсен не оставался в долгу и говорил, что у Куника в шкафу хранится водка и он постоянно напивается. Но это не было похоже на Куника.

В общем, Куник был очень знающий и интересный человек и любил делиться своими знаниями со всеми к нему обращавшимися.

В Археографической комиссии он напечатал два выпуска Писцовых книг Ижорской земли ХV в. и Русско-Ливонские акты.

Другим хранителем Минц-кабинета был уже ранее названный Ю.Б. Иверсен. Он родился в Ревеле, в 1823 г. Сначала был преподавателем в средних учебных заведениях, а в 1879 г. был назначен хранителем Минц-кабинета Эрмитажа, как специалист по описанию медалей, чеканенных в России, и знаток средневе- ковых европейских монет. Он был богатым человеком, имел свой дом и собрал себе нумизматическую коллекцию. Он напечатал в Русском Археологическом обществе два тома описания русских медалей. Он был среднего роста, говорил хорошо по-русски, хотя с акцентом, прибавляя к каждым двум словам «то, то». Когда он говорил по-немецки, такой присказки у него не было. В Эрмитаже он мало работал, а большую часть времени проводил в чаепитии с другими хранителями Эрмитажа и часто заходил болтать к бар[ону] Тизенгаузену в Археологическую комиссию. В общем, он был благодушный немец.

Третьим хранителем Минц-кабинета был А.К. Марков. Он родился в 1858 г., в С.-П[етер]бурге, но потом попал в Париж, где окончил курс в школе «École des langues orientales vivantes»1. Переехав в С.-П[етер]бург, он окончил курс С.-П[етер]бургского Археологического института. Он специализировался на изучении восточных монет и издал несколько работ по описанию этих монет на французском языке. В 1886 г. он был приглашен в С.-П[етер]бургский Археологический институт читать лекции по нумизматике. Между другими работами он продолжил сочинение П.С. Савельева2 о топографии монетных кладов, найденных в России. В 1882 г. он был назначен хранителем Минц-кабинета Эрмитажа и заведовал собранием Восточных монет, привел в порядок это собрание, описал и напечатал его. Он был высокого роста и очень плотный. Умер он уже во время революции от неудачного лечения флегмоны. О нём придётся мне говорить при описании Русского Археологического общества, которого он много лет был казначеем.

Постоянным посетителем Минц-кабинета, пившим там чай и завтракавшим с Иверсеном и Марковым, был Г.Е. Кизерицкий. Он заведовал отделением Классических древностей Эрмитажа, составил и напечатал каталог античных скульптур. Это был хитрый поляк, подлизывавшийся к директорам Эрмитажа, но в общем мало работавший.

Эрмитаж не был счастлив в директорах. На моей памяти были следующие директора: Гедеонов3, человек с научными знаниями и интересами, издавший свои работы о варягах и Руси, но как в то же время был директором театров, занимался ими больше, чем Эрмитажем. В Эрмитаже, в служебном кабинете он занимался более балеринами, которые приходили к нему в служебное время. Для Эрмитажа он ничего не сделал.

После него был А.А. Васильчиков1, автор пятитомной монографии о семействе Разумовских, ставший директором, когда уже начал страдать черной меланхолией - болезнью всех Васильчиковых.

После него был Всеволжский2 - большой вельможа, но для Эрмитажа тоже ничего не сделавший. За ним был князь Трубецкой3, человек совершенно ничтожный, умевший лишь хорошо рисовать и пользоваться протекцией какой-то великой княгини. Д.В. Григорович особенно возмущался назначением кн[язя] Трубецкого и говорил мне как-то: «Знаешь, назначили дурака Трубецкого директором Эрмитажа. До него, из уважения к предшествовавшему директору Эрмитажа, мог каждый проходящий мимо Эрмитажа мочиться на Эрмитаж. Но теперь ливрейные лакеи будут выходить на Миллионную встречать публику и просить входить в Эрмитах и ср…ть на Эрмитаж».

После кн[язя] Трубецкого был назначен директором гр[аф] Д.И. Толстой4, пытавшийся что-то сделать для Эрмитажа, но человек слабый и бесхарактерный, но очень милый и приветливый. Революция застала его директором Эрмитажа. При всех этих директорах практиковалось замечательное безобразие. Во время придворных балов уборные были устраиваемы в помещении галереи Рембранта, причём на следующий день, при уборке, с пола выметались окурки и окурки, находимые за полотном Рембранта. Таково было уважение приглашенных на балы публики этим замечательным предметам искусства, ливрейных лакеев это возмущало.

Теперь я опять вернусь к Археологической комиссии. Ежегодно устраивались ею выставки предметов, добытых и купленных ею в течение года для высочайшего обозрения. До переезда Комиссии на Зимнюю канавку эти выставки устраивались в Голубом зале (чудный зал!) запасной половины Зимнего дворца. Но с получением помещения на Зимней канавке, они устраивались в нём. Был специальный выставочный зал, по стенам коего были устроены полки горками, обитые сукном. Но так как зал не вмещал иногда всех выдающихся предметов, то выставки занимали ещё кабинет председателя; из этого кабинета дверь выходила в зал. При мне император Александр Третий дважды посетил выставки. Один раз один, а другой раз с женой и наследником. Председатель руководил государя и на мою долю выпало сопутствовать государыне Марии Федоровне и давать ей объяснения, т[ак] к[ак] я хорошо говорил по-французски. Она интересовалась предметами и попутно [говорила] любезности. В общем, эти посещения оставляли после себя приятное впечатление. После государя посещали выставку члены Русского Археологического общества и все интересующиеся лица. Выставка не разбиралась в течение трёх месяцев; после её разбора вещи распределялись Комиссией по музеям. Лучшие вещи шли в Эрмитаж, а остальные – в Исторический музей в Москву и в другие музеи.

Канцелярией и хозяйственной частью Комиссии заведовал чиновник И.А. Суслов1, выслуживавшийся из писарей и без образования, но обладавший канцелярским навыком и был большой патриот Комиссии. Служил он более сорока лет в Комиссии, с самого её основания. Он обладал прекрасной памятью, и кое-что рассказывал из времен основателя Археологической комиссии (она была основана в 1859 г.) графа Сергея Александровича Строганова2. Тогда Комиссия помещалась в доме графа на Невском проспекте, у Полицейского моста. Средства на неё отпускались из Кабинета, но граф много добавлял из своих средств. Граф Строганов был человек весьма самостоятельный. Но т[ак] к[ак] средства отпускались и из казны, из Кабинета, то по существовавшим тогда правилам для контроля сумм [назначали особого] чиновника. И вот однажды, когда граф сидел и занимался в Комиссии, а он каждый день посещал Комиссию, открылась дверь и вошёл чиновник из Кабинета в вицмундире. Граф стросил: «Кто это?» Суслов пояснил, что пришёл чиновник из контроля Кабинета для ревизии. Граф Строганов вспылил: «Он пришёл меня контролировать?! Вон! Вон отсюда!» Чиновник съёжился, сконфузился и ушел. Но т[ак] к[ак] с графом спорить было нельзя, он всегда мог доложить государю о происшедших с ним неприятностях, то инцидент этот замяли.

Другой раз, рассказывал Суслов, граф Строганов пришел в Комиссию в большом волнении и говорит Суслову: «Я только что от государя (Александра Второго).

Он пригласил меня осмотреть модель памятника отцу его, Николаю Первому. Я знал, что Александр Второй - недалёкий человек, но что он глуп – я не знал! Подумайте, он хотел утвердить проект памятника, на котором Николай Первый сидит на коне и держит в руках каску, которую снял с головы перед народом! Да, когда это могло случиться, чтобы отец его предстал перед народом, сняв каску?! Мне удалось убедить государя, чтобы он приказал скульптору надеть каску на голову императору». Таким он изображен на памятнике, постав- ленном на Исаакиевской площади1. Гр[аф] Строганов2, поссорившись однажды с императором Александром Вторым, перестал ездить в заседания Государственного Совета.

Гр[аф] Строганов владел в Пермской губернии несколькими железоделательными заводами. Когда строили Пермскую горнозаводскую железную дорогу, строители предложили ему подвести линию к его заводам за известную мзду. Но граф Строганов с пренебрежением отверг такое предложение. В результате линия железной дороги обошла вдали все его заводы. Суслов был большой патриот Комиссии, и в Кабинете над ним за это подсмеивались и подразнивали его. Он высоко ценил ученые заслуги Комиссии. Однажды сидел он в приёмной управляющего Кабинетом Н.С. Петрова3 и ожидал доклада. К нему подсели чиновники и стали умалять заслуги Комиссии. Слово за слово, чтобы отвергнуть мнение Суслова, они спросили его: «Да каков же годовой бюджет Комиссии?» На это Суслов с пафосом заявил, что Комиссия тратит в год до тридцати тысяч в год. Тогда чиновники сказали ему: «Ну что же это за учреждение! Метальная команда Зимнего дворца стоит в год двести тысяч рублей – вот это действительно учреждение!» Суслов так громко протестовал, что собеседникам пришлось увести его из приёмной во избежание скандала.

Когда я прослужил несколько лет в Комиссии, Суслов однажды, вероятно по поручению председателя, обратился ко мне с вопросом - не желал ли бы я быть камер-юнкером. На это я ему ответил, что уважаю людей, которые ради хлеба насущного служат честно, держа под мышкой салфетку (разумеется лакеев). Но держать салфетку под мышкой ради каких-то почестей, не считаю для себя интересным. Больше с таким предложением Суслов ко мне не обращался.

Замечательный был в Кабинете «фактический» контроль. Перед оплатой счетов поставщиков счета должны были быть утверждены контролёром, который приезжал и которому предъявлялись купленные предметы. Когда поступали купленные предметы – канцелярские принадлежности, клише и проч[ее], то из Кабинета присылали контролёра-«специалиста» - сына знаменитого государ- ственного контролёра Татаринова1. Это был большой кавалергард А.В. Татари-нов2. Суслов предъявлял ему счета и самые предметы, напр[имер], канцелярские принадлежности – карандаши, коробки перьев, бумагу и проч[ее]. Татаринов считал все предметы, в том числе и перья в коробках, и тогда уже пропускал счета, ставя на них своё разрешение.

Но бывало и так. Ему предъявлял Суслов к утверждению счета цинкографа за клише, в которых был указан размер последних, т.е. цинковой пластинки, приделанной к деревянной колодке. Татаринов спрашивал «сантиметр» и измерял объем клише с колодкой. Мера его со счетом не сходилась, т[ак] к[ак] в счёте была мера без колодки. Суслов объяснял ему происшедшую разницу, но Татаринов не убеждался и отказывал в утверждении счёта. Тогда Суслов ехал в Кабинет и там утверждали счета вопреки протесту Татаринова, обзывая его дураком. То же происходило со счетами за литографии. В счетах указывалось число камней, соответствующих числу красок на таблицах. Татаринов требовал от Суслова предъявления ему литографических камней, якобы купленных у литографа и не утверждал к оплате счетов литографа. Опять дело шло в контроль Кабинета, и счета утверждались вопреки отказа Татаринова в их утверждении. Таков был фактический контроль Кабинета и «специалиста» - контролёра Татаринова через год убрали.

Суслов вёл весьма своеобразный образ жизни. К 11 часам утра он приходил на службу в Комиссию и в ней оставался до 5 часов вечера. В Комиссии он ел сухой завтрак, а затем шёл в какой-то клуб, где просиживал ночь до утра за картами, возвращался оттуда домой, спал и опять шёл на службу в Комиссию.

Регистратором Комиссии был И.С. Сутулло - замечательный по почерку и работоспособности чиновник. Он выслужился из военных писарей. Он управлял еще домами, принадлежавшими Аничкову. Он тоже уходил из дома утром, обходил вверенные ему управлению дома, шёл к 11 часам в Комиссию и в 6 часов вечера возвращался домой. Впоследствии я предложил ему вести канцелярию Археологического общества. Тогда время с 6 до 10 часов он проводил в канцелярии Общества. Он был удивительный труженик.

РГИА. Ф. 167. Оп.1. Л. 7. Л. 140 об. – 204.