«… звание, которым я очень дорожу»: ар-хеографическая комиссия в воспоминаниях В.Г. Дружинина

Введение.

Быть избранным в члены Археографической комиссии (АК), история которой связана с именем Павла Михайловича Строева, было знаковым событием в жизни ученого, это было свидетельством признания за ним важного вклада в науку. В своей автобиографии академик С.Ф. Платонов писал: «начинающие ученые историки второй половины ХIХ века с чувством особого уважения входили в скромное помещение Комиссии…» [1, с. 196]. Последняя часть цитаты указывает, что в 1890-е гг. её деятельность была в таком же незавидном состоянии. Он по этому поводу заметил: «положение Комиссии поколебалось. Предоставленная сама себе, она должна была осуществлять программу деятельности, в которой было много темного, искать средств на стороне, привлекать капиталы в помощь издательской своей деятельности. Было время, когда только имя Бычкова поддерживало Комиссию» [2, с. 377]. Жизнь требовала серьезных, можно сказать революционных, изменений в АК, прежде всего, привлечение новых сил, принятие нового «Положения», увеличение штатов и финансирования, помещения, соответствующего её авторитету, сложившемуся в научном и культурном сообществе России.

Историография вопроса

Историография заявленной темы имеет давнюю историю. К ней обращались исследователи в диссертациях, начиная с середины прошлого века [3; 4;5], что свидетельствует о её роли, прежде всего, в собирательской, издательской деятельности по сохранению рукописного наследия, не только для исторической науки, археографии, но и отечественной культуры в целом.

Следует указать и на работы, помещенные в юбилейном сборнике [6], где немало исторических экскурсов. История АК, её плодотворная деятельность была предметом исследования в статьях С.О. Шмидта, А.И. Копанева, С.В. Чиркова, В.С. Брачева, И.С. Шаркова, И.З. Либерсон, Е.А. Чистяковой, М.Ф. Хартано-вич и др.

Имя В.Г. Дружинина и неточности в современных публикациях

В недавней статье А.В. Малов издание «Донских дел» справедливо называет «фундаментальной академической публикацией» и оценивает, как «главный труд жизни Василия Григорьевича» и «настоящим научным подвигом» [7, 45, 52]. При этом автор статьи сетует: «достойно удивления», что его предшественники «уделили так мало внимания публикации ими фонда-коллекции „Донские делаˮ» [7, 44]. Замечание справедливо, но заметим, что до сих пор нет комплексного монографического исследования, посвященного В.Г. Дружинину. Поэтому новые публикации, касающиеся биографии и научной деятельности ученого стоит только приветствовать. Но вызывает недоумение, что и сам А.В. Малов при написании обстоятельной статьи допустил ряд ошибок и неточностей. Например, не использовал многих уже давно опубликованных материалов, прежде всего, «Протоколов заседаний АК» [8, с. 72-73, 76-77, 88]1, по которым можно подробно составить хронологию обсуждений и принятие решений по изданию «Донских дел». Да и в своих воспоминаниях В. Г. Дружинин отводит немало места этому вопросу. Прежде всего, историографический интерес представляет сюжет о том, как появилась идея по изданию архивных материалов. В.Г. Дружинин об этом пишет так: «Для моей диссертации «Раскол на Дону в ХVII в.» я поручил в Московском архиве Министерства иностранных дел постепенно переписать мне до 2500 стр. Донских актов. Желая их использовать и уверившись, что нет полного издания актов для истории Дона, я вошел в Комиссию, предварительно обследовав в ней повод с запиской об издании этих материалов» [9, д. 8, л. 65-65 об]. «Комиссия приняла моё предложение и постановила печатать Донские дела сплошь. Это было первое систематическое издание актов» [8, с. 72-73, 76-77, 88], - указывал В.Г. Дружинин. Есть в рукописи и ответ на предположение А.В. Малова: «Вероятно, после сдачи в печать 5-го тома «Донских дел» Дружинин продолжал готовить следующие по хронологии два тома, которые должны были составить VI и VII книги за 1663–1671 и 1671–1673 гг. соответственно» [7, с. 45]. По этому поводу автор воспоминаний заметил: «В революцию издание прервалось, хотя я приготовил к печати шестой том и половину седьмого. Но во время революции казаки были не в моде и издание остановилось» [9, д. 8, л. 68].

Допустил А.В. Малов и непроизвольные неточности, касающиеся биографических сведений о В.Г. Дружинине. Например, годы его жизни указываются дважды, но разные. Первый раз указаны годы 1859 - 1937 [7, с. 43, примеч. 87]. (кстати, эту же дату смерти встречаем и у Н.Б. Бубнова [10, с. 113]), второй раз и при том на этой же странице другие 1869-1936 гг. Получается путаница, если в первом случае неверно указана дата смерти, то во втором - год рождения. Каса- ясь даты смерти, напомним, что ещё в 1994 г.Т. В. Берестецкая назвала её точно - 15 января 1936 г. [11, с. 214], затем её повторили Т.Г. Смирнова [12, с. 485], Е.М. Юхименко, П.В. Гайдуков, В.Д. Чебанов. Последний писал: «15 января 1936 г. Василий Григорьевич Дружинин скончался в возрасте 76 лет: отказало сердце» [13, 165].

В статье А.В. Малова упомянуто о «трагической судьбе» В.Г. Дружинина, которую он относит к годам «красного террора» [7, с. 43]. Вероятно, автор имел в виду совсем другой период – время «Академического дела» (предвестника «большого террора»), по которому и был арестован ученый. В этой связи стоит напомнить, что официально «красный террор» начался в начале сентября 1918 г. и продолжался до 1922 г. (хотя, имеются и другие точки зрения на его окончание, например, 1924 г.).

К сожалению, А.В. Маловым неверно указан 1930 год [7, с. 47] как время увольнения В.Г. Дружинина из АК. К тому же, к этому времени такой комиссии не существовало, она в 1926 г. была объединена с Постоянной исторической комиссией АН и было создано новое учреждение - Постоянная историкоархеографическая комиссия (ПИАК АН), хотя продолжала именоваться по привычному - АК. Уволен же В.Г. Дружинин из последней 13 ноября 1929 г. по 1-й категории. Этот факт непосредственно связан с отставкой со всех постов академика С.Ф. Платонова в ноябре 1929 г. [12, с. 484; 13, с. 162-163], а за ним последовало увольнение и его друга со студенческой скамьи, занимавшего должность заместителя председателя. В подтверждение этой даты сошлемся на опубликованную Т.В. Берестецкой «Записку» В.Г. Дружинина от 29 ноября 1929 г. с просьбой о пересмотре решения [14, с. 486-491].

Обнаруживается неточность в утверждении А.В. Малова, что «коллекция старообрядческих рукописей Дружинина после его смерти поступила в Библиотеку Академии наук (БАН)» [7, с. 43]. Но еще в 1983 г.Н. Ю. Бубнов со ссылкой на «Протоколы заседаний Общего собрания РАН», с привлечением архивных документов убедительно показал, что «в 1918 г.В. Г. Дружинин продал свою коллекцию Библиотеке Академии наук» [10, с. 113, 122, примеч. 2, 3]. В это же время продана была и библиотека, об этом свидетельствуют письма В.Г. Дружинина на имя университетского друга - академика С.Ф. Платонова [15]. К тому же она не была «поделена» [7, с. 43] между рядом научных учреждений, как утверждает А.В. Малов. Да, её отдельные части сегодня находятся в перечисленных им учреждениях, но это далеко неполное собрание книг и работа по их выявлению продолжается и сегодня.

Нельзя согласиться с утверждением А.В. Малова, что «П. В. Гайдуков опубликовал развернутый обстоятельный обзор «Воспоминаний» [7, с. 44]. Само название статьи П.В. Гайдукова [16] (кстати, А.В. Малов дважды неверно указал его инициалы «П. Г.») позволяет говорить о конкретной теме публикации – Археологическая комиссия. К тому же и её объем не позволяет дать «разверну- тый, обстоятельный обзор» [7, с. 44], насчитывающий в нумерации В.Г. Дружинина почти 2000 страниц.

В статье имеются и другие мелкие неточности: воспоминания были написаны В.Г. Дружининым, а не «записаны» [7, с. 44], как пишет автор. Рукопись с воспоминаниями, которую упоминает А.В. Малов, хранится в РГАЛИ, но не в одном архивном деле, как полагает исследователь, а в семи [9, д. 3, 4, 6-10].

Имеются неточности в библиографическом описании литературы. Ссылка на статью И.О. Тюменцева (Тюменцев И.О. Неопубликованные тома «Донских дел» и перспективы их издания // Научное наследие профессора А.П. Пронштей-на и актуальные проблемы исторической науки (к 100-летию со дня рождения выдающегося российского ученого). Материалы Всероссийской (с международным участием) научно-практической конференции (Ростов -на-Дону, 21-22 марта 2024 г. Ростов-на-Дону; Таганрог, 2024. С. 48-49) неверна. В этом сборнике опубликована другая его работа в соавторстве (Тюменцев И. О., Тупикова Н. А., Тюменцева Н.Е. Новые документы о казаках на службе у Лжедмитрия II в 1608– 1610. С. 138-148). О «Донских делах» статья помещена в другом сборнике (Тюменцев И.О. Неопубликованные тома «Донских дел» и перспективы их издания// Научное наследие профессора А.П. Пронщтейна и актуальные проблемы исторической науки (к 105-летию со дня рождения выдающегося российского ученого): материалы всероссийской (с международным участием) научно -практической конференции (21-22 марта 2024 г., г. Ростов-на-Дону) / Под общ. ред. М.Н. Крота и др. Ростов-на-Дону; Таганрог: Издательство Южного федерального университета, 2024. С. 47–55). Получается, что в ссылке А.В. Малова [7, с. 45, примеч. 99] перепутаны две конференции, посвященные 100 и 105 -летию А.П. Пронщтейна.

Указание отмеченных невольных погрешностей не являются критическими, об этом свидетельствует следующий текст статьи А.В. Малова, где он касается подготовки к изданию «Донских дел» В.Г. Дружининым, «анализа принципов публикации» архивных документов. Эта часть действительно отличаются новизной, актуальностью и имеет практическую направленность, где автор предлагает основные направления работы по завершению публикации «Донских дел» и предлагает обратиться к неизвестным В.Г. Дружинину, но к выявленным при разборке очередных связок архивным документам.

Следовательно, в изучении биографии и деятельности В.Г. Дружинина сделано немало, но продолжают встречаться ошибки и неточности. На их устранение и нацелена публикация очередного фрагмента его воспоминаний.

Вхождение В.Г. Дружинина в Археографическую комиссию

К моменту избрания Василия Григорьевича Дружинина (1859-1936) он зарекомендовал себя как авторитетный исследователь истории Раскола, организатор работы в должности секретаря Отделения Русской и славянской археологии

Русского археологического общества, а затем и всего общества в Археологической комиссии (с 16 июля 1889 г. по 22 ноября 1896 г.). Стоит заметить, что от преподавательской деятельности, а ему предлагали приват-доцентство, он отказался и реализовал свой профессиональный интерес через организаторскую, редакторскую, исследовательскую, публикаторскую деятельность.

12 декабря 1895 г. на заседании АК была «читана подписанная членами Комиссии: К.Н. Бестужевым-Рюминым, Л.Н. Майковым, С.Ф. Платоновым, Е.Е. Замысловским, И.А. Бычковым, Г.Ф. Штендманом, А.С. Лаппо-Данилевским, А.А. Куником и В.Г. Васильевским записка с предложением в члены Комиссии магистра Русской истории Василия Григорьевича Дружинина, автора исследования о расколе на Дону в ХУП веке, приготовившего к изданию «Беседу Валаамских чудотворцев», напечатанную в Х-м выпуске «Летописи занятий Комиссии», и поместившего несколько исторических статей в журналах» [8, с. 28 -28]. Если посмотреть на список кто рекомендовал, то видим, что это был цвет российской исторической науки, среди них университетские учителя, научный руководитель магистерской диссертации, его друзья по известному «кружку русских историков», избранные ранее.

В заседании Комиссии 27 января 1896 г.: «происходил выбор в члены Археографической Комиссии предложенного в заседании 12-го декабря 1895 года, магистра Русской истории, Василия Григорьевича Дружинина, при чем оказалось, что он выбран единогласно. Определено: 1) принимая во внимание: а) что по установленным правилам в выборе членов должны участвовать две трети членов Комиссии, пребывающих в Петербурге (коих 16), и б) что в настоящем выборе участвовало 18 членов (отсутствующий А.Н. Труворов передал свой голос А.А. Кунику), признать настоящий выбор произведенный правильно, и 2) уведомить В.Г. Дружинина об его избрании в члены Комиссии» [8, с. 28]. А 2 марта этого же года впервые В.Г. Дружинин значится среди присутствующих на заседании АК и сразу же высказался по вопросу списков жития Стефана Пермского, хранящихся в Публичной библиотеке [8, с. 49], подготовкой которых к изданию занималась Комиссия.

Напомним, что первое обращение В.Г. Дружинина в АК было еще 1888 г., правда через посредничество Е.Е. Замысловского, когда он просил обратить внимание «на необходимость систематического издания «Донских актов». Но к этому вопросу вернулись только в заседании 9 ноября 1896 г. Здесь В.Г. Дружининым была представлена «Записка» по этому делу [8, с. 73-75]. АК приняла по этому решение, которое определило его научно-археографическую и издательскую деятельность на тридцать лет [18]: «1) приступить к изданию Донских документов, поручив редакцию оных В.Г. Дружинину; 2) выписать из Московского Главного Архива Министерства Иностранных Дел первые две связки Донских дел; 3) снестись с Главным Управлением Казачьих Войск о допущении В.Г. Дружинина к занятиям в архив этого Управления» [8, с. 73].

Судьбоносное событие в жизни В.Г. Дружинина, да и самой АК, произошло 5 марта 1903 г., когда В.Г. Дружинин был избран на должность правителя дел. В рукописи об этом говорится неопределённо: сначала «только появился слух», но ничего конкретного неизвестно. Об этом же намеком сообщается и С.Ф. Платонову в письме от 29 января 1903 г.: «Прости, что вчера не мог написать Тебе о Комиссии; если позволишь, забегу сегодня вечером передать о случившемся. «Предложение» я получил на ухо. Подробности при свидании» [19, с. 73]. В.Г. Дружинин писал, что граф С.Д. Шереметев лично приезжал переговорить по этому делу к нему на квартиру, правда, не застал его дома. Этот факт позволяет по-новому посмотреть на неизвестную черту характера столь высокопоставленной особы, каким был С.Д. Шереметев, назначенный императором председателем АК в 1900 г.

Ближайший друг В.Г. Дружинина - С.Ф. Платонов - писал с восторгом по этому поводу 22 марта 1903 г.М. А. Дьяконову: «В[асилий] Г[ригорьевич] Дружинин сделан правителем дел Археографической] комиссии, и мы все ликуем» [20, с. 84]. Этот восторг объясняется тем, что С.Ф. Платонов часто замещал С.Д. Шереметева, поэтому фактически многие вопросы текущих дел ложились на него, а теперь и университетского друга. Тема работы АК часто затрагивалась и во взаимной переписке С.Ф. Платонова и В.Г. Дружинина.

Большой и ответственный фронт работы был закреплен за В.Г. Дружининым, связанный с выпуском и редактированием «Летописи занятий Археографической комиссии» (ЛЗАК) – её периодического печатного органа.

Реализация программы С.Д. Шереметева – председателя АК

О том, что в начале ХХ в. Комиссия нуждалась в серьезных переменах, писали многие исследователи. Не было постоянного помещения, требовало обновления «Положение» о Комиссии, её Устав, штаты не соответствовали стоявшим задачам. Немало нужно было провести и организационных изменений, которые и реализовывались усилиями В.Г. Дружинина, прежде всего, нужно было приводить её деятельность в соответствии с новыми условиями, унифицировать издательство письменных памятников.

Разрешение этих кардинальных проблем пришлось на первый период председательствования С.Д. Шереметева. Тем более что государство в лице царя шло навстречу: 6 мая 1903 г. АК получила статус императорской, что принципиально меняло её положение. Представилась хорошая возможность его закрепить. Программа, которую представил новый председатель, начала реализовываться. Результаты были блестящими: новое «Положение», на его основе штаты и соответствующее финансирование, своё помещение.

Хотя ситуация была трудной, в правительстве были чиновники, прежде всего, министр финансов, который активно противодействовал этому движению. В.Г. Дружинин подробно излагает хронологию событий по этим судьбоносным проблемам Комиссии в своей рукописи. Эти же проблемы обсуждались и с С.Ф. Платоновым. Например, ему 4 июля 1903 г. было направлено объемное письмо [19, с. 75-78]. На это «любопытнейшее письмо, которое я читал с живым интересом», - С.Ф. Платонов отвечал 25 числа [19, с. 79-80].

Вся неизвестная процедура утверждения документов, хождение по кабинетам, роль С.Д. Шереметева в полной мере раскрыта в рукописи. Его деятельность способствовала новому расцвету Комиссии.

В. Г. Дружинин о сотрудниках Комиссии

Лаконичные характеристики даны его предшественникам. В.П. Титов – высокопоставленный чиновник, входивший в круг знакомых самого императора, занимал пост в 1872 (1873) -1891 гг. Во время его отсутствия его замещал А.Ф. Бычков, вскоре и возглавивший АК (1891-1899), после смерти своего предшественника в 1891 г. При нём деятельность Комиссии несколько оживилась, было увеличено финансирование на 2000 р. в год. Её бюджет распределялся просто: получали годовое жалование правитель дел, писец, сторож, наём квартиры для Комиссии и правителя дел, остатки на издательские нужды. Его профессиональные качества ученого в полной мере перечислены, названы труды и достижения в издательской деятельности, но В.Г. Дружинин указал и на его порой несправедливые решения, подмечены и некоторые черты поведения. Важно указание на посещение собраний «кружка русских историков», где наряду с генералом Савельевым своим опытом и воспоминаниями делился столь авторитетный ученый, возможно участвовал и в обсуждении итогов изысканий молодых магистрантов. Все эти сведения являются ценными фактами из жизни и особенно деятельности А.Ф. Бычкова. Его сменил на несколько месяцев (1899-1900) уже больной Л.Н. Майков, но « ничего не успел сделать для Комиссии ».

Безусловно, приведены интересные сведения о правителях дел Комиссии. Это касается фактов из жизни и работы А.И. Тимофеева. В.Г. Дружинин приводит и ранее неизвестные курьёзные случаи. Особенно это касается его стиля общения с посетителями, внешнего вида, методов работы, взаимоотношений с помощником, круга общения, семейных дел.

На смену А.И. Тимофееву был назначен Л.Н. Майков, который навел порядок в канцелярских делах. Помощником ему был назначен В.В. Майков - в будущем известный археограф, в советское время ставший членом -корреспондентом АН.

Большой фрагмент воспоминаний отводится П.А. Гильтебрандту — следующему правителю дед АК. Кстати, лаконичная фраза «сейчас не могу справиться… Когда можно будет, я дополню эти сведения» когда В.Г. Дружинин касается его биографии, указывает на то, что он всё -таки пользовался справочными изданиями, которые имелись у знакомых или в местной библиотеке. Имя П.А. Гильтебрандта лишь попутно упоминается в отдельных статьях и изданиях, по- этому приведенные сведения имеют важное значение для характеристики многолетнего члена АК. А среди заслуг для неё являются его целенаправленные хлопоты по назначению С.Д. Шереметева председателем Комиссии. Он очень удачно использовал своё положение сотрудника Синодальной типографии и добился распродажи Читей-Миней, которые лежали на складе. Если профессиональные качества П.А. Гильтебрандта В.Г. Дружинин ценил, то человеческие (неискренность, властолюбие) вызывали в нем отторжение. Да и как оказывается, он преследовал собственные амбициозные цели, проявляя активность при ведении переговоров с С.Д. Шереметевым.

Среди членов Комиссии, постоянно присутствовавших в кабинетах, названы П.Л. Ежов и А.И. Тимофеев. Информация о помощнике правителя дел С.А. Адрианове позволяет существенно дополнить его ученую работу в первые годы самостоятельной университетской жизни и начальный период работы в АК, в том числе по разбору склада её изданий, который, находясь в неприспособленном подвальном помещении, способствовал гибели уже изданных тиражей ценных книг.

Заключение

К источникам личного происхождения всегда нужно подходить критически. Это действительно так, Но следует заметить, что во многом информация, содержащаяся в этой части рукописи, рефлексируется с упомянутой перепиской В.Г. Дружинина и С.Ф. Платонова [19]. Два разновременных источника, один по ходу дела, второй, написанный через 30 лет, совпадают. Следовательно, можно не ставить под сомнение сведения, приведенные в воспоминаниях.

В приложении помещена часть воспоминаний, где В.Г. Дружинин дает замечательную картину деятельности АК с момента своего знакомства с этим «почтенным» учреждением до периода, когда при новом председателе АК С.Д. Шереметеве были решены главные её проблемы, не решавшиеся десятилетиями и « Комиссия зажила самостоятельной жизнью ».

• В.    Г. Дружинин

«Воспоминания о литературных встречах и знакомствах» (Археографическая комиссия). Часть 1.

Перейду теперь к описанию одного из самых почтенных учреждений, основанного в декабре 1834 г., как временное для разбора актов, собранных Археологической Экспедицией, и окончательно утвержденного в постоянное учреждение 18 декабря 1837 г., на изданиях которого возникли науки русской истории, истории русской церкви, истории русского права, к описанию Археографической комиссии.

Как только стал я подбирать себе историческую библиотеку в последних классах гимназии, я нашёл ход в Археографическую комиссию и там стал я по- купать себе её издания летописей1. Думаю, что ход туда мне показал мой друг и гимназический товарищ И.А. Шляпкин2, будущий профессор. Археографическая комиссия помещалась тогда на Театральной улице в доме VI гимназии; вход в неё был со двора в церковном подъезде, ведшим в церковь гимназии. Она помещалась над церковью гимназии. Была одна лестница и в третьем этаже на площадке было две двери: одна в Комиссию, другая, против неё, в квартиру правителя дел Комиссии А.И. Тимофеева3. В Комиссию дверь вела в небольшую прихожую в одно окно, где стояла вешалка для платья и стоял стол, за которым сидел сторож Комиссии. Из прихожей вела дверь в другую комнату, тоже в одно окно со столом, за которым сидел помощник правителя дел, письмоводитель П.Л. Ежов4. За этой комнатой была большая комната. Комната была перегорожена длинными полками, на которых стояли картоны открытые и в них находились столбцы, привезённые Археографической Экспедицией. Картонов было до 200; они были зеленого цвета и на каждом был ярлык с наименованием места происхождения находящихся в нём актов. Тут же помещалась на полках библиотека комиссии. Из этой комнаты был вход в следующую, большую угловую, собственно самое присутствие Комиссии. В ней стоял письменный стол, за которым сидел А.И. Тимофеев. Кругом стен этой комнаты были поставлены диваны, обтянутые простым ситцем. Эта часть квартиры соединялась длинным коридором с квартирой правителя дел.

• А. И. Тимофеев был женат, но детей не имел. Комиссия была открыта с 11 до 3-х часов. До 12 часов сидел за столом П.Л. Ежов, когда уходил в Департамент народного просвещения, где имел основную службу. Председателем Комиссии был в то время д[ействительный] т[айный] с[оветник], член Государственного совета В.П. Титов⁵, друг императора Александра Второго. Но в то время Титов болел и жил за границей, а его должность исправлял А.Ф. Бычков⁶.

• А. И. Тимофеев в молодости был певчим и переписчиком столбцов для изданий Комиссии при её председателе Муханове⁷. Он был высокого роста, ху-

• дощав, носил бороду; я застал его немного сгорбленным, т[ак] к[ак] ему тогда было порядочно лет. Он вёл канцелярию Комиссии и редактировал издававшиеся тогда последние тома Дополнений к Актам Историческим1. Чтобы собирать материал для тома актов, он ездил в Москву и там в архиве набирал случайно попадавшиеся ему акты. Затем подлинники отсылали в Археографическую комиссию, где П.Л. Ежов их переписывал, а А.И. Тимофеев делал заголовки актам и читал типографские корректуры и редактировал тома. За редакцию он получал полистную плату, а П.Л. Ежов полистно за переписку актов2. Кроме этого заработка, А.И. Тимофеев читал корректуру Актов Южной и Западной России, которые выбирал в Москве член Комиссии Г.Ф. Карпов3, бывший профессор русской истории в Московском университете, женатый на дочери фабриканта Морозова4, который не нуждался в гонораре и отдавал его А.И. Тимофееву. Время в Москве Тимофеев проводил весьма весело. У него там была кутёжная компания в лице директора Московского архива Министерства иностранных дел барона Ф.А. Бю-лера5, директора Московской Синодальной типографии В.Е. Румянцева6, Г.Ф. Карпова, Е.В. Барсова7, А.А. Титова8, которая иногда приезжала в Петербург и там тоже занималась кутежами.

• А. И. Тимофеева можно было застать в Комиссии с 10 до 3-х часов ежедневно. Дверь в Комиссию, обыкновенно утром, не бывала заперта.

Если же она бывала на ключе, то можно было позвонить. Это обыкновенно бывало после 12 часов, когда П.Л. Ежов уходил, а сторож был отправлен по делам. Тогда отворял двери сам А.И. Тимофеев. Зимой он был одет, носил крахмальное бельё и в галстуке носил золотую булавку с шаром, в который была вделана пирамида из оникса и латуни. Вместо сюртука на нём был цветной ситцевый халат нараспашку. Но летом он сидел в одном бельё и на себя накидывал свой халат, но иногда выходил к посетителям в одном белье, без халата.

Однажды, в начале июля, пришли в Комиссию жена1 пр[офессора] С.Ф. Платонова2 и её сестра3 для покупки только что вышедшего из печати тома летописей – Лаврентьевского списка. Дверь в Комиссию была заперта. Они позвонили; за дверью послышалось шлёпанье туфель и открыл дверь А.И. Тимофеев в одном белье, даже не накинув халат! Они так смутились, что быстро выбежали из Комиссии, не купив даже тома. Таков был приём посетителей в присутственное время правителем дел Комиссии. Я часто забегал в Комиссию для покупки её изданий и хорошо познакомился с А.И. Тимофеевым, он обращался со мной крайне ласково и шутил. Придёшь для покупки книги, а он спросит: «Зачем Вам книга? Купили бы вина и выпили бы как следует! А тут ещё книгу покупать!» Меня он всегда потчевал выпивкой, но я всегда отказывался, т[ак] к[ак] водки не пил. А моего приятеля С.Ф. Платонова, когда он заходил в Комиссию, А.И. Тимофеев зазывал к себе и угощал водкой, говоря, показывая на графинчики: «Вот это Тимофеевка, а это Карповка (разумея водку, любимую Г.Ф. Карповым); Какой налить?» За рюмкой следовала закуска – икра, сыр и прочее. Так радушно принимал он нас, полюбивших Археографическую комиссию и мечтавших стать её членами.

Иногда заставал я у А.И. Тимофеева Г.Ф. Карпова, члена Комиссии, редактировавшего Акты Южной и Западной России. В угловой комнате были по стенам диваны и на них лежали ногами один к другому А.И. Тимофеев и Г.Ф. Карпов. Тимофеев был в обычном костюме, а Карпов без крахмального белья, в сером летнем пальто и в валенках.

Тимофеев тут знакомил пришедшего с Карповым. Карпов был высокого роста, седоватый, носил короткую бородку, обладал хорошим состоянием. Он был профессором Московского университета и напечатал несколько ценных исследований по сношениям Москвы с Мароссией. Красный нос Карпова свидетельствовал, что обладатель его привержен хмельному питию. Он подбирал материал для томов Актов Южной и Западной России в Московских архивах, а печатал их в С.-П[етер]бурге, причем следил за изданием Тимофеев. Последний любил иногда стихотворить. И вот однажды он возвратил Карпову корректуру, которую тот вернул не исправив. На корректурной гранке было набрано и напечатано следующее стихотворение. «Карпов, поживаешь, как ты? Почто ты не читаешь сырьё? Дурак ты!»

И это было послано Карпову! Другой раз мой приятель застал Тимофеева в угловой комнате и спросил: «а где же Карпов?» Тимофеев, не смущаясь, отве- чал: «Какать ушел»! Так ласково и просто обращался Тимофеев с нами – молодежью!

Детей у Тимофеева не было, но в Комиссии часто можно было застать детей, по-видимому, приёмышей Тимофеева и его жены. Потом дети куда-то исчезли. Помню, застал я такую сцену. По комнатам ходил ребёнок и таскал по полу на верёвке переплетенную рукопись. Супруги Тимофеевы были очень набожны и ежегодно летом ездили в Новгород на поклонение тамошним святыням. Тимофеев был весьма ценичен. Однажды супруга члена Комиссии П.А. Гильтенбрандта1 пришла в Комиссию за гонораром, причитавшимся её мужу. Она была тогда молода и миловидна. Тимофеев принял её ласково. Денег выписано для её мужа не было. «И зачем пришли Вы сюда за деньгами, - сказал он ей - прошлись бы вечером по Невскому и получили бы больше, чем причитается получить Вашему мужу».

Она выругалась и убежала из Комиссии.

Таково было это «доисторическое» положение Археографической комиссии, не похожее на обычную сухость канцелярий.

С помощником своим - П.Л. Ежовым - он обращался просто, говоря ему «ты». Они были в хороших между собой отношениях. Но иногда друзья ссорились и по преимущественно на денежной почве, когда Ежову не удавалось получить денежного пособия, но что он был большой охотник, имея большую семью. Как-то случилось между ними обострение отношений. Тимофеев положил Ежову на стол рукопись для отсылки её обратно в библиотеку откуда была получена и приказал написать бумагу препроводительную. Ежов взял дело и по старому трафарету написал бумагу и подал её Тимофееву к подписи. В последнее время форма в препроводительной бумаге была изменена. Тимофеев прибежал из своего кабинета к Ежову держа бумагу, которую не подписал, говоря: «Какой дурак так пишет бумагу!» На это Ежов молча открыл дело и показал оригинал, написанный рукой Тимофеева, с которого была списана бумага, но оригинал старый, которому было уже лет десять, со словами: «А это кто писал?!» Тимофеев молча бросил Ежову бумагу. Пришлось написать её по последнему трафарету.

В другой раз Тимофеев хотел подразнить Ежова. Он положил Ежову на стол рукопись, довольно объемистую, в его отсутствие, которую надлежало вернуть по принадлежности. Ежов не спросил для чего положена рукопись и целый час стал её описывать по статьям. Подходит Тимофеев и спрашивает: «Ты что делаешь?» Тот отвечал, что описывает рукопись.

«Дурак, спросил бы для чего положена рукопись! Надо её вернуть, а не описывать!» Но Тимофеев стал стариться. Почему-то больше не стал ездить в Москву собирать материалы в архивах; последние тома «Дополнений к Актам

Историческим» Х по ХII редактировал за него Е.Е. Замысловский1. Нуждаясь в деньгах, он стал продавать свои книги, в числе коих были по ошибке и комис-синские. В это время умер покровитель Тимофеева – председатель Комиссии В.П. Титов2 и на его место был назначен А.Ф. Бычков. Он не мог оставить канцелярию Комиссии и её делопроизводство в таком архаическом виде и решил поставить её на деловую ногу. Тимофеев был уволен со службы с хорошей пенсией. Он был уже тайным советником и имел орден Анны I степени. Получив отставку, он уехал в Новгород и прожил до смерти3, оставив в нас, молодых, знавших его, самые лучшие о нём воспоминания. Мы очень пожалели его, когда его быстро скрутил и уволил А.Ф. Бычков, хотя в материальном отношении он обижен не был. Мир его праху!

На место Тимофеева был назначен Л.Н. Майков4 - брат поэта А.Н. Майко-ва5. Он родился в 1839 г., окончил курс С.-П[етер]б[ургского] университета по филологическому факультету6. В 1863 г. получил степень магистра русской словесности за диссертацию о былинах Владимирова цикла7 и начал службу в Статистическом комитете Министерства внутренних дел, а в 1882 г. был назначен помощником директора Публичной библиотеки. В 1889 г. он был избран в академики и с 1893 г. был председателем фонда Николая Второго для пособия ли-тераторам8. С 1872 по 1886 г. редактировал «Записки отделения этнографии» Русского Географического общества. Был членом Археографической комиссии и после ухода Тимофеева назначен правителем дел Комиссии. На этой должности он пробыл до 1893 г., когда был назначен вице-президентом Академии Наук. Его литературные статьи очень ценны и вышли отдельным сборником1. В 1889 г. под его редакцией вышло роскошное издание сочинений Батюшкова в трёх томах2 с большим исследованием о жизни и сочинениях Батюшкова. В Академии Наук он редактировал академическое издание сочинений Пушкина, в Археографической комиссии напечатал сборник Сибирских летописей. Человек широко образованный и просвещенный, он был высокого роста весьма плотного телосложения, ходил мягкой поступью, как бы немного покачиваясь и приседая на одну ногу, имел хорошие русые волосы и носил бороду. Он всегда носил пенсне и имел мягкий приятный голос. Был он приветливого нрава, но иногда на него находила хандра, и тогда к нему нельзя было подступиться: он, как говорили, огрызался. Он имел привычку - сидя за беседой, вынимать из кармана жилета специально находившуюся там веревочку и крутить, свёртывая и развёртывая её во время разговора. Беседа его была всегда интересна и остроумна. Когда меня ему представили, он вспомнил покойного моего дядю А.В. Дружинина3 и впоследствии всегда ко мне благоволил и посещал мои дружеские собрания, на которых участники все были ему знакомы.

При нём канцелярия Комиссии приняла вид обычной канцелярии учреждения. Помощником к нему по научной части был назначен В.В. Майков4, а Ежов остался переписчиком. А.Н. Майков в Комиссии не жил и заседания Комиссии продолжали бывать в Публичной библиотеке.

По смерти А.Ф. Бычкова Л.Н. Майков был назначен председателем Комиссии, но был уже больной – у него была болезнь почек. Он был председателем год с небольшим и умер.

Председателем Комиссии был А.Ф. Бычков. При нём мне пришлось исполнить первую работу по поручению Комиссии. Проф[ессор] И.В. Помялов-ский5 подарил Комиссии рукопись ХVII в., в которой был список Смоленской шляхты, перешедшей на службу в Россию. Комиссия передала её мне для описания. Предполагалось напечатать это описание. Я исполнил эту работу. Но когда описание было мной представлено, что таких томов описаний много в архиве

Юстиции в Москве1, а это лишь случайный том из этой серии. Поэтому решили не печатать, а дать мне в виде гонорара за работу издания Комиссии по моему выбору. Это был первый мой гонорар, полученный из Археографической комиссии. Можно легко себе представить, когда я привёз домой на извозчике ряд томов актов и летописей и проч[ее]!

В 1896 г. я был избран членом Археографической комиссии. Предложили меня в члены и составили Записку Л.Н. Майков и Е.Е. Замысловский, а остальные члены подписали это заявление и я был избран единогласно.

• А.    Ф. Бычков был прекрасным председателем Комиссии. В 1840 г. он был назначен редактором Полного Собрания Русских Летописей и издал 8 томов этого собрания. В 1854 г. был избран в члены Археографической комиссии и назначен главным редактором Полного Собрания Русских Летописей. С 1865 по 1873 г. был правителем дел Комиссии².

• В.    П. Титов, личный друг императора Александра Второго, член Государственного Совета, действительный тайный советник, он жил за границей, а его обязанности по Комиссии исполнял А.Ф. Бычков. По смерти Титова председателем Комиссии был назначен А.Ф. Бычков. Он прекрасно вёл заседания Комиссии, которые происходили в его служебном кабинете в Публичной библиотеке, один раз в месяц по вечерам. В заседаниях подавали чай с булками. Дела докладывал правитель дел Комиссии. В заседаниях читали и утверждали предисловия к изданиям, обсуждали новые издания Комиссии, распределяли гонорары и читали отчёты о состоянии денежном Комиссии, т[ак] наз[ываемую] «денежную статью» и отчёты о библиотеке и продаже изданий.

В заседаниях предлагали новых членов Комиссии и баллотировали кандидатов. Число членов было не ограничено. Сотрудников Комиссии назначал председатель.

Средства Комиссии были весьма ограничены. Из казны отпускалось всего около 6000 р. на содержание Комиссии: канцелярию, жалование правителю дел 600 р. в год, писцу–480 р. в год, сторожу–360 р. в год, ему же «амуничных», т.е. на одежду – 45 р., на наём квартиры для Комиссии и правителя дел, на дрова, остальное же – на издания Комиссии. Поэтому издания, расходы на гонорары и типографские расходы шли медленно. Комиссия всегда нуждалась в деньгах. Тогда при Тимофееве деньги добывали от купцов, которым за пожертвования в Комиссию выхлопатывали ордена. Один купец пожертвовал 10000 р. на издание Макарьевских Четь Миней и получил орден св. Станислава 3-й степени. Тимофеев ловил этих купцов в трактире в Чернышовом переулке, где иногда завтракал и обедал. Но однажды случилось неудача. Купец мало пожертвовал, что-то 2000 руб., деньги истратили, а в ордене ему отказали. Еле-еле удалось достать ему орден. Это называлось навешивать «Ставсюков», т.е. ордена св. Станислава

3-й степени. После этого случая прекратили эту операцию, и Бычкову удалось выхлопотать увеличение содержания Комиссии на 2 т[ысячи] рублей в год. Это дало возможность определить помощником правителя дел В.В. Майкова с назначением его сотрудником Комиссии.

А.Ф. Бычков был замечательным знатоком скорописи ХVI и ХVII в., читал дьячьи пометы на столбцах, разбирал самые трудные почерки. Равным ему по умению разбирать такие почерки был только Ежов. В самых трудных местах текстов памятников Бычков умел найти правильное чтение, почему в трудных случаях к нему постоянно обращались все члены Комиссии. Он и редактировал восемь томов Полного Собрания Русских Летописей, издал отдельно первоначальную летопись по Лаврентьевскому списку отдельным изданием, которое издавалось три раза. В одном из изданий проскочил большой курьёз. В одном примечании было напечатано: «В этом году пятница приходилась в воскресенье». Непонятно, как эта ошибка ускользнула от его опытного глаза. Под его редакцией составлен был первый том указателя личных имён, встречающихся в восьми томах Полного Собрания Русских Летописей. Составил указатель Н.П. Бар-суков1, но Бычков взял рукопись и издал под своей редакцией. Это страшно обидело Н.П. Барсукова и он перестал посещать заседания Комиссии во время председательства Бычкова. В последние годы жизни Бычков по поводу Петровского юбилея предпринял издание собственноручных писем Петра Великого и издал несколько томов2. Издание очень роскошно и снабжено многими учеными примечаниями. По смерти его продолжал издание сын его - И.А. Бычков3. Из других изданий А.Ф. Бычкова упомяну сделанную им перепечатку первых «Ве-домостей»4 в 1703 г. на славянском языке, описание книг, напечатанных при Петре Великом. Оба издания весьма в ограниченном числе экземпляров; Описание рукописных сборников Погодинского собрания рукописей5.

Кроме того, он редактировал предпринятую Главной императорской квартирой перепечатку подобных журналов Петра Великого, т[ак] называемых «Юр-налов» с 1695 г.6 Издание продолжалось, т[ак] к[ак] эти журналы обратились в

Камер-фурьерский журнал1, в который записывалось изо дня в день и деятельность государей, как бы дневники их жизни. Издание велось так, чтобы каждый год выходил из печати том, посвященный придворной жизни за сто лет назад, т. е., напр[имер], в 1880 г. выходил том, посвященный событиям 1780 г., и так шло до революции.

При Бычкове мне пришлось исполнить первую ученую работу по поручению Комиссии. И.В. Помяловский передал в Комиссию рукопись- список Смоленской шляхты средины ХVII в., перешедшей на службу Московского государства. Комиссия передала мне эту рукопись для описания. Предполагалось напечатать это описание. Когда описание было готово, то оказалось, что в Московском архиве Юстиции много таких томов, а данный мне для описания случайно попал к И.В. Помяловскому. Поэтому было решено не печатать моего описания, а уплатить мне гонорар изданиями Комиссии по моему выбору. Можно себе представить мою радость, когда я привёз на извозчике домой ряд томов изданий Комиссии: «Дополнений к Актам Историческим», «Актов Южной и Западной России, тома Летописей и проч[ее].

Помощником А.Ф. Бычкова по назначению его директором Публичной библиотеки был Л.Н. Майков - брат поэта Л.Н. Майкова. Он родился в 1839 г., окончил Курс С.-П[етер]бургского университета по филологическому факультету. В 1863 г. получил степень магистра русской словесности за диссертацию о былинах Владимирова цикла и поступил на службу в Статистический комитет Министерства внутренних дел, а в 1882 г. был назначен помощником директора Публичной библиотеки. В 1889 г. он был избран в академики Академии Наук и в 1893 г. назначен председателем фонда Николая Второго для пособия литераторам и ученым. С 1882 г. по 1886 г. редактировал тома2 Записок, издаваемых в Отделении Этнографии Русского географического общества, был членом Археографической комиссии и правителем дел её после ухода в отставку А.И. Тимофеева. В 1893 г. он был назначен вице-президентом Академии Наук, после чего оставил должность правителя дел Комиссии. По смерти Бычкова он в 1892 г. был назначен председателем Археографической комиссии. В последних двух должностях он и умер. Его литературные статьи очень ценны и вышли отдельным сборником. В 1889 г. под его редакцией вышло великолепное издание сочинений Батюшкова в трёх томах с вводной статьёй – целым исследованием о Батюшкове и его сочинениях. Последние годы жизни он редактировал сочинения Пушкина в Академии Наук. В Археографической комиссии он издал Сибирские летописи. Человек хорошо образованный и просвещенный, он был высокого роста, весьма плотного сложения, ходил мягкой поступью, немного как бы припадая на одну ногу, имел хорошие русые волосы и носил бороду. Он всегда носил пенсне и имел мягкий и приятный голос. Был он приветливого нрава, но иногда на него находила хандра, и тогда к нему нельзя было подступиться: он, как говорили, огрызался. Он имел привычку сидя за беседой, вынимать из кармана жилета специально находившуюся там веревочку и крутить, свёртывая и развёртывая её во время разговора. Беседа его была всегда интересна, остроумна и поучительна. Когда меня ему представили, он вспомнил моего покойного дядю А.В. Дружинина и впоследствии всегда ко мне благоволил и посещал мои дружеские собрания, на которых участники ему все были знакомы.

В 1896 г. я был избран в члены Археографической комиссии. Предложили меня и составили мне записку Л.Н. Майков и Е.Е. Замысловский, а остальные члены Комиссии подписали моё предложение в члены Комиссии, и я был избран единогласно.

В 1893 г.Л. Н. Майков был назначен вице-президентом Академии Наук и оставил должность правителя дел Комиссии. На его место был назначен П.А. Гильтебрандт, член Комиссии1, старший справщик Петербургской Синодальной типографии2. Он занялся продолжением преобразования канцелярии Комиссии и приведением в порядок её помещения и склада изданий.

Когда и где родился П.А. Гильтебрандт3, сейчас не могу справиться, знаю только, что он долго служил в Вильне при графе Муравьеве4. Когда можно будет, я дополню эти сведения. Знаю только, что он был прекрасный знаток церковно-славянского языка, что дало ему возможность получить место справщика в С.-П[етер]бургской Синодальной типографии. Он напечатал несколько ученых статей, в том числе описание нескольких книг Литовской Метрики5. Но самые важные его труды были Симфонии (конкордации) на книги Нового Завета – 2 тома и Псалтырь6. Слова в них были искажены греческим переводом. После них он предпринял составление симфонии на Ветхий Завет. И до него были симфонии, напечатанные в ХVIII в. (так князь Антиох Кантемир7 составил симфонию на Псалтырь и она выдержала два издания). Но эти симфонии были очень неудовлетворительны, равно как и симфония, составленная и изданная княжной

Барятинской1. К сожалению, П.А. Гильтебрандт умер, не окончив этого труда, и его карточки продолжать было некому и труд погиб. Он успел лишь составить симфонию к книгам Моисея.

В Комиссии он издал два больших тома Литературных полемических памятников против протестантов и католиков юго-западной России ХVI в. В них он перепечатал сохранившиеся сочинения – уники и некоторые рукописи, в том числе «Палинодию» Захария Копыстенского2 . Издание было снабжено ученым комментарием. Был подобран материал для третьего тома, но, к сожалению, он не был напечатан. Он издал также один том Метрики Литовской и снабдил его образцовым указателем и комментариями. Как правитель дел, он редактировал «Летописи занятий Комиссии». Он был высокого роста, с длинным лицом, редкой бородой и черными волосами с проседью. Он медленно говорил, тянул слова и покрякивал: э. э, э… между словами. Его красное лицо и особенно красный нос выдавали его любовь к выпивке. Он был в очках, носил черный сюртук, на улице палку, которую подвешивал на пуговицу пальто. Он любил хвастаться своей силой, но рассказы его об этом носили легендарный характер. Он часто бывал на моих дружеских вечерах в конце 12-го часа, собираясь к 12 часам быть дома, т[ак] к[ак] говорил, что после 12 часов «враг рода человеческого выходит на ловитву».

К Ежову он относился свысока и за глаза называл его «Поль Эжаниус»3. Но Ежов заслуживал полного уважения своей аккуратной работой и любовью к Комиссии. У Гильтебрандта была небольшая собственная библиотека и собрание актов, вывезенное из Западного края. После его смерти библиотеку его купил Синодальный училищный совет4, а собрание актов – Комиссия. Как я сказал, он имел казённую квартиру при Синодальной типографии, а потом по приобретении дома на Надеждинской, 28 имел там казённую квартиру, в которой и умер. Он пережил председательство Бычкова и Майкова и был инициатором продолжения и хлопот по назначению графа С.Д. Шереметева председателем Комиссии. Это его большая заслуга.

При Бычкове и Майкове он не проявлял своего властолюбия и подчинялся их приказаниям.

• В.    В. Майков ушел из помощников правителя дел, получив место в Рукописном отделении Публичной библиотеки. А на его место был назначен С.А. Адрианов¹.

Поступив в Историко-филологический институт, он, однако, со 2-го курса ушел и перешел в С.-П[етер]б[ургский] университет на филологический факультет, окончил курс и был оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию и получил установленную стипендию. Во время прохождения университетского курса он очень нуждался. Филологический институт давал ему квартиру, стол, одежду и обучение. Перейдя в университет, он первое время очень нуждался. По его словам, он обедал в извозчьих столовых, получая тарелку мясных щей за 5 коп. с хлебом. Для чая он покупал там же кипяток и приносил его домой. Нужно было ещё оплачивать комнату. Пока не было у него частных уроков, ему жилось очень тяжело. Но вот появились уроки, и он стал жить лучше и работать научно. По окончании курса он очень кстати получил должность правителя дел Комиссии. Гильтебрантд поручил ему привести в порядок склад изданий Комиссии, который находился в здании VI гимназии, в подвале. При подъеме воды в Неве, вода поднималась и в Театральной улице и проникала из почвы в склад изданий Комиссии и подмачивала их; а так как их не проветривали, то они гнили. Кроме того, инспектор гимназии держал в этом помещении своих кур, которые бродили по изданиям, сидели на них и гадили. Пришлось разобрать издания и выкинуть гниющие книги, подмоченные водой. Уцелевшие издания внесли в помещение Комиссии. Надо сказать, что склад изданий Комиссии до 1863 г., т.е. до пожара Апраксина рынка, находился в этом рынке, в кладовой, которую нанимала Комиссия. Но в 1863 г. случился на рынке большой пожар, и часть изданий Комиссии сгорела, но всё же успели вывезти большую часть изданий Комиссии. Оттого исчезли из продажи некоторые её издания. Таковы «Акты Археографической Экспедиции», «Акты исторические» тт. с I по III, «Акты Западной России» тт. с I по II, Писцовые книги Ижорской земли-два выпуска, Новгородские писцовые книги тт. с I по III, «Дополнения к Актам Историческим тт. I-IV. До 1863 г. эти все издания мало разошлись и потому дорого продавались на рынке, т[ак] к[ак] в обращении их было немного. Так, четыре тома «Актов Экспедиции» стоили 25 руб. и редко попадались. «Акты Западной России» я случайно купил у букиниста в Москве, в С.-П[етер]б[урге] я на рынке их не встречал. Из Апраксина рынка издания Комиссии попали в подвал VI гимназии, где их постигло выше описанное несчастие.

• С.    А. Адрианову было поручено перебрать и пересмотреть издания, отобрать годные, уничтожить гнилые и перенести годные в помещение Комис-

• сии, что он исполнил с большим трудом, потратив на это целое лето. Но этим не прекратились невзгоды изданий.

Водопроводы в здании VI гимназии были ветхими и неисправными. В один прекрасный день над помещением Комиссии лопнули фановые трубы и из них пошел благовонный поток в Комиссию и тоже попал на издания.

Гильтебрандт очень картинно описывал в заседании Комиссии как в помещение из фановых труб потекли «экскременты».

Гильтебрандт не жил в помещении Комиссии, а имел квартиру при С.-П[етер]б[ургской] Синодальной типографии.

Пользуясь своим знакомством в Синоде, ему удалось выхлопотать приказ, что все епархии выписали их Комиссии наличные тома Великих Миней Четьих митрополита Макария1. Это дало Комиссии 800 р. дохода, что было очень кстати при её скудных средствах.

По избрании меня в члены Археографической комиссии, я получил тотчас же работу. Мне Комиссия поручила редактировать отдельное издание жития св. Стефана Пермского2 по поводу исполнившихся трехсот лет со дня кончины. Рукописи жития в четырёх списках были уже определены и мне пришлось только их проредактировать и напечатать, что я и исполнил.

Для моей диссертации «Раскол на Дону в ХVII в.» я поручил в Московском архиве Министерства иностранных дел постепенно переписать мне до 2500 стр. Донских актов. Желая их использовать и уверившись, что нет полного издания актов для истории Дона, я вошел в Комиссию, предварительно обследовав в ней повод с запиской об издании этих материалов. Некоторые акты по истории Дона были уже напечатаны в «Актах Археографической Экспедиции», «Дополнениях к Актам Историческим»; в Новочеркасске были в 1864 г. изданы грамоты, пожалованные Войску Донскому, были изданы Лишиным четыре тома

«Актов по истории Дона»1, по копиям, сделанным по поручению П.М. Строева, с Донских актов, хранящимся в Московском архиве Министерства иностранных дел и находящимся2 в архиве Главного управления Казачьих войск в С.-П[етер]б[урге]. Были и другие издания отдельных актов. Но все это были случайные издания. Мне поручила Комиссия обследовать хранящиеся в Управлении Казачьих войск копии, для чего меня туда и командировала. Обследовав их, я убедился, что это выборки, сделанные по поручению П.М. Строева из донских дел, которые он разобрал в архиве. Составив о всех моих изысканиях доклад, в котором изложил, что не существует полного издания актов для истории Войска Донского и предложил Комиссии издавать систематически Донские дела и книги, хранящиеся в архиве Министерства иностранных дел в Москве, из листа в лист, чтобы избавить исследователей впредь обращаться в архив. Кроме столбцов, в архиве были и книги, т[ак] н[азываемые] Донские книги, в которых были копии со столбцов, сделанные в Посольском приказе в ХVII в. для канцелярских целей, и часто сохранившие нам документы, утраченные в столбцах.

Комиссия приняла моё предложение и постановила печатать Донские дела сплошь. Это было первое систематическое издание актов3.

Для моего издания выписывались из Москвы в Комиссию подлинники и их здесь копировала А.А. Гельвих4, и я считывал с него, проверяя её копии. Но корректура производилась по сверке набора с подлинников. Я редактировал издание. Когда вышел первый том издания5, он был озаглавлен «Донские дела» и печатались они в Исторической библиотеке, издаваемой Комиссией. Когда вышел первый том «Донских Дел», он не произвёл впечатления на Дону: в то время не было историков казачества. Но зато во время революции Донские казаки, эмигрировавшие в Париж и начавшие там заниматься историей Донского казачества, приветствовали моё издание и от одного из них – Сватикова – я получил письмо, в котором он отдаёт должное изданию «Донских Дел», которых к этому времени вышло пять томов и удостоверяя, что ими положено основание для истории Дона. В революцию издание прервалось, хотя я приготовил к печати шестой том и половину седьмого. Но во время революции казаки были не в моде и издание остановилось. Сватиков спрашивал меня – будет ли продолжаться издание «Донских Дел». К сожалению моему, мне не удалось ему ответить, а между тем он отозвался об издании с большими дифирамбами по моему адресу, говоря, что это издание «Донских Дел» составило эпоху в истории Донского казачества. Надо еще сказать, что для истории Дона имели большое значение Крымские дела того же архива. Но их очень медленно и не систематически издавало Русское историческое общество. Вышло их всего два тома «Сборника Русского Ист[орического] Общества». А между тем там были документы ХVI в. по нападениям казаков на Крым. Я мечтал о том, чтобы их двинуть, но мне это не удалось.

Кроме «Донских Дел» мне было поручено довести до конца ХI том Летописи занятий. Издание затянулось, а между тем в нём были интересные документы, собранные Н.П. Лихачевым1, по делу о приезде иезуита Антония Поссе-вино2 в Москву. Мне удалось очень быстро окончить печатание этого тома, наседая на типографию Балашева, которая находилась в так называемой Вяземской Лавре. Том скоро вышел из печати.

Зная мои дружеские отношения к пр[офессору] М.А. Дьяконову, мне поручила Комиссия редактировать ХII т. Летописи занятий3, в котором решили напечатать его докторскую диссертацию о сельском населении Московского государства4. Сочинение это имело большой успех и через три-четыре года том «Летописи» вышел из продажи, несмотря на то, что автор получил 500 экземпляров отдельных оттисков, которые тоже распродались.

Гильтебрандт был очень властолюбив и неискренен. Последнее качество наблюдалось у всех, служивших в Западном крае, но при Бычкове и Майкове его сдерживали их распоряжения. Особенно недолюбливал его Л.Н. Майков, не доверяя его неискренности.

Председательство Л.Н. Майкова продолжалось недолго. Бычков умер в 1898 г.1, а Майков в 1900 г. Он стал председателем Комиссии уже будучи больным почками и сердцем. При нём заседания Комиссии проходили в помещении Комиссии на Театральной улице. Было там заседать неудобно. Большого стола не было; приходилось составлять канцелярские столы к заседанию. Не было достаточного освещения – заседали при свечах. Майков ничего не успел сделать для Комиссии.

По смерти его председательствующим был назначен старший член Комиссии Г.Ф. Штендман2 до назначения нового председателя.

Гильтебрандт переговорил с графом С.Д. Шереметевым и убедил его принять председательство в Комиссии, как оказалось, граф очень почитал Комиссию и охотно согласился, узнав предварительно от Гильтебрандта все нужды Комиссии. Гильтебрандт изобразил положение Комиссии, наверное, сгустил краски. Вероятно, графу пришлось испросить разрешение государя на принятие этого назначения, т[ак] к[ак] граф был в числе первых чинов двора. И граф не побоялся доложить государю об истинном положении Комиссии и её нуждах и заручился поддержкой государя в приведении Комиссии в надлежащее положение и принял предложенную Гильтебрандтом просьбу Комиссии быть её председателем.

По мнению Гильтебрандта и вообще, граф в обществе совершенно незаслуженно слыл за недалёкого человека, и Гильтебрандт рассчитывал верховодить в Комиссии, что ему не удавалось при Бычкове и Майкове. Но тут Гиль-тебрандт жестоко ошибся: граф оказался умней, чем о нём думали, и только его застенчивость доставляла ему такую репутацию. Он не позволил Гиль-тебрандту сесть себе на шею. Действительно, граф был конфузлив, все заявления читал по записке. Но он несомненно был очень умён, о чём свидетельствует его деятельность.

В этом я убедился, состоя 15 лет правителем дел во время его председательства. Комиссия вошла представлением в Министерство и последовал высочайший указ о назначении графа председателем Комиссии.

Первое заседание под его председательством состоялось в его дворце на Фонтанке. Открыв заседание и поблагодарив за избрание, он выступил с программной речью, которую прочёл по записке. Он заявил, что весьма почитает

Комиссию и считает, прежде всего, что нужно ей дать соответствующее значению её помещение и что ей не подобает ютиться в квартире в доме VI гимназии и второе - ей надо дать Положение и штаты, соответствующие её значению и улучшить её материальное положение. И он берёт на себя труд провести то и другое. Отрадно было слышать такое обещание, ибо граф был не такой человек, чтобы обещать попусту что-либо сделать, но очевидно было, что он заручился согласием государя улучшить положение Комиссии. После этой программной речи все члены Комиссии ожили.

Граф не пропускал заседаний Комиссии; но всегда на них председательствовал. Только однажды внезапно он не мог быть на заседании и просил Г.Ф. Штендмана председательствовать за него. Этим хотел воспользоваться Гильтебрандт и подложил мне свинью, отказав в высылке «Донских дел» без всякого с моей стороны повода. Но тут вступился Г.Ф. Штендман и вся Комиссия поддержала меня, и дело обошлось благополучно. После заседания Г.Ф. Штендман меня спрашивал, откуда явилась такая затея Гильтебрандта: но я решительно недоумевал. Больше наскоков Гильтебрандта на меня не было.

Заседания Комиссии шли своим чередом. Между тем С.А. Адрианову было поручено подыскать подходящий для Комиссии дом, который она могла бы заарендовать. Видимо, граф получил обещание государя дать денег на аренду дома. С.А. Адрианов нашел дом №28 по Надежкинской улице, близ Баскова переулка. Дом принадлежал Брянчаниновым. Дом был старый, но при нём была большая дворовая площадь, на которой стоял ветхий каретный сарай. Вот этот дом и решил граф заарендовать до получения денег на его приобретение. Граф решил поместить в доме внизу при входе лавку с иконами Иконописного коми-тета1, а по другую сторону ворот лавку с изданиями Комиссии. Рядом с иконной лавкой дали квартиру одному из сторожей Комиссии. Бельэтаж был передан для помещения Комиссии, кроме одной комнаты, в которой временно поместилось Русское генеалогическое общество2. Часть бельэтажа с окнами во двор занял секретарь этого Общества Руммель3. Под ним в нижнем этаже был оборудованный стеллажами склад для изданий Комиссии. Квартиру над Комиссией с окнами на улицу граф предоставил Гильтебрандту, который оставил службу в Синодальной типографии. Во дворе был выстроен амбар высотой в два этажа для склада икон. Рядом с ним была несгораемая кладовая. Но временно этот склад приспособили для жилья младших служащих, который шутя называли «террариум» второго сторожа Комиссии, сторожа Комитета иконописи и дворника.

Не ожидая отпуска из Казны денег, граф заарендовал дом на своё имя и приказал оборудовать помещение Комиссии для переезда. Были заказаны простые шкапы для библиотеки и архива Комиссии, большой стол для заседаний, зелёное сукно для его покрытия, куплена мебель. Канцелярские столы были. Помещение склада оборудовано стеллажами; в нём построено несколько печей. Также оборудованы были и лавки.

Был нанят второй сторож для Комиссии, приказчик для иконной лавки.

О делах Комитета попечительства о русской иконописи скажу ниже.

Самое помещение Комиссии было нарядно. Лестница была мраморная с верхним светом. Стены её зала заседаний были покрыты желтым полированным цементом наподобие желтого мрамора. Потолки бельэтажа были с золотыми узорами. Вышина комнат была 7 аршин. В третьем этаже была квартира для Ежова. Проведено было электричество. Рядом с залом, окнами на улицу, был кабинет правителя дел. Параллельно с этим помещением была длинная комната, в которой поместился архив Комиссии. Руммель скоро умер, и его квартира тоже отошла Комиссии, а конец её был отдан для второго сторожа. На обустройство Комиссии были дарованы деньги из собственных сумм государя – 3000 р. для покрытия израсходованных графом этих денег из своего кармана. Узнав об отпуске государем 3000 р., Министр финансов С.Ю. Витте тоже отпустил из казны 2000 р., и графу пришлось спросить государя указания, как поступить с полученными от него деньгами, и он разрешил употребить их на усиление средств Комиссии. Т[аким] о[бразом], в жизни комиссии наступила новая эра: Комиссия получила новое просторное помещение. Через год дом Брянчаниновых был куплен на имя Комитета попечительства о русской иконописи с тем, как говорилось в высочайшем повелении, чтобы поместить в нём Археографическую комиссию и Комитет попечительства о русской иконописи. Казалось сначала странным, что граф купил дом на имя Комитета, а не Комиссии. Но причина этого такова и мера оказалась очень разумной. По Комитету граф имел личный доклад у государя, а по Комиссии был подчинён Министру народного просвещения, и только через него мог получить доклад у государя, как подчинённый Министру. Тут же сношения были прямые и простые. Граф, в случае надобности, просил по телефону разрешения ехать в Царское село и попутно с Комитетскими докладывал дела Комиссии. Так возил он государю издания Комиссии. Весьма мудрое решение вопроса о покупке дома.

Канцелярия Комиссии, т.е. Ежов и Адрианов, сидели и работали в зале заседаний: Ежов – во главе большого стола, а Адрианов сидел и работал в зале заседаний. Ежов – во главе большого стола, а Адрианов имел свой канцелярский стол. День за большим столом сидели и занимались молодые ученые, приходившие читать акты и рукописи Комиссии. Для заседаний была куплена малиновая ковровая дорожка, которой покрывалась лестница. На окнах были повешены зелёные рапсовые занавесы, которые вечером завешивались. Комиссия сразу при- няла вид ученого учреждения, но не обычного канцелярского типа. Гиль-тебрандт пригласил чиновника Министерства финансов М.Г. Курдюмова1 (о нём будет сказано ниже), убеждённого любителя описывать акты и разбирать их. Он начал это дело, работая по вечерам, т[ак] к[ак] днём он был занят на службе в Министерстве. Собственное помещение Комиссии давало возможность устраивать три раза в неделю вечерние занятия.

Заседания Комиссии происходили по вечерам один раз в месяц под председательством графа. Подавали чай лакеи графские, привозившие самовар и посуду, и булки.

Таково было разрешение первого пункта программы, высказанной графом в первом заседании, бывшем под его председательством. Теперь надлежало выполнить второй пункт: о новом уставе Комиссии, её штатах и увеличении средств Комиссии.

Дело о новом Уставе и штатах Комиссии тянулось около 40 лет и дальше пересмотра проектов не двигалось: не пускало Министерство и откладывало его рассмотрение до общего пересмотра законоположения о Министерстве, а это рассмотрение не осуществлялось. Итак, проектов нового устава Комиссии было составлено несколько, и теперь надо было приспособить проект к современным требованиям. Граф приказал отпечатать последнее выработанное Положение, разослать его членам Комиссии для исправления его. Когда отзывы членов Комиссии поступили, граф предложил избрать Комиссию, которая дала сводку мнений членов Комиссии. В это время произошла размолвка между графом и Гильтебрандтом. Последний, видимо, не хотел считаться с мнением графа и не предупреждая его, за его спиной распоряжался, считая графа неспособным вникать в дела. А граф, в свою очередь, хотел всё знать и распоряжаться, опасаясь, как он всегда говорил, всяких неожиданностей, а такие неожиданности преподносились ему Гильтебрандтом post faktum. Я не знаю, как это у них произошло, вероятно, был крупный разговор, и в результате Гильтебрандт просил графа уволить его от должности правителя дел Комиссии. Это было в конце 1902 г., так что Гильтебрандт был правителем дел при графе 2 ½ года.

Кто предложил меня в преемники Гильтебрандту, не знаю. Только появился слух, что граф хочет меня назначить правителем дел Комиссии. Гиль-тебрандт отговаривал меня принять эту должность, предупреждая, что граф – человек недоступный, его трудно ловить для доклада и неудобно вести с ним дело. Я выслушал предупреждение, но, конечно, ему не поверил и не придал ему значения и ждал событий. В один прекрасный день граф приехал ко мне с визитом днём и, не застав меня, поручил мне передать, чтобы я приехал к нему для переговоров по делу. На следующий день в назначенное время я был у него. Он принял меня в помещении своего архива, где работал, и очень любезно заявил мне, что желает назначить меня правителем дел Комиссии. Я поблагодарил за доверие, но перед дачей согласия просил выяснить два условия: 1) что никакое дело не должно идти помимо него, он должен быть от меня обо всём осведомлен.; и 2) если бы моя работа, как правителя дел, ему не понравилась, то, чтобы он предупредил меня об этом, чтобы я вовремя ушел из должности правителя дел Комиссии, но, чтобы это не помешало мне оставаться членом Комиссии – звание, которым я очень дорожу.

На это граф ответил, что вполне со мной согласен и желал, чтобы среди дел не было бы неожиданностей в их разрешении помимо него. Он предупредил меня, что каждый день, за редким исключением, может принимать меня для доклада, для чего я спрашивал бы по телефону время, когда бы я мог его застать. Разговор был непродолжительный, т[ак] к[ак] мы оба одинаково смотрели на дело. Я ещё раз поблагодарил его и уехал домой. Через некоторое время был назначен правителем дел Комиссии. На меня сразу же налегло дело о проведении штатов и Положения о Комиссии.

Я уже сказал, что была избрана Комиссия для редактирования проекта нового «Положения и штатов» Комиссии. Было выработано представление Министру народного просвещения, и граф направил его по принадлежности, рассчитывая, что оно попадёт в весеннюю сессию Государственного Совета. Но время шло, и в Министерстве говорили, что «Положение» о Комиссии будет рассмотрено в связи с пересмотром общего законоположения о Министерстве, т.е. иначе говоря, дело хотели положить под сукно. Но время для внесения в весеннюю сессию Государственного Совета было пропущено. Надо было позаботиться, чтобы дело попало в осеннюю сессию, которая начиналась в октябре. Тогда граф решил написать письмо к государю. В письме он указал на министерскую волокиту и высказал, что единственная надежда на помощь государя, чтобы двинуть дело. Письмо возымело своё действие. Видимо, государь приказал Министру народного просвещения двинуть дело. Из Министерства пришел запрос о том, считает ли граф редакцию «Положения» окончательной. Министерство же поправок в проект «Положения» не внесло. Зная, что проект пойдёт на заключение Министру финансов и Государственного Контролёра, граф распорядился послать им копии проекта для ознакомления. Предвидя возможность возражений со стороны этих ведомств, я написал возражения на возможные придирки с их сторон. Настал уже конец мая месяца, и граф уехал к себе в имение Михайловское Рязанской губернии, где обыкновенно проводил лето. Хотя летом дела замирали, но на всякий случай я решил свести эти возражения к графу в Михайловское. Это имение находилось в 30 верстах от г. Пронска Рязанской губернии. Мы списались с графом, и он прислал за мной коляску, запряженную тройкой лошадей. Собираясь ехать на Урал, я из Москвы поехал к графу в Михайловское.

Оно было расположено на реке Пахре, с видом на большое протяжение реки. К вечеру приехал в Михайловское. В имении был дом, в котором жил граф с семейством; отдельно стояла длинная большая постройка с верхним светом, в которой помещалась прекрасно подобранная библиотека. Отдельно был естественно-исторический музей, где собраны были коллекции ботанические, этнологические и почвенные этой местности, которыми ведала супруга графа Екатерина Павловна. У музея были свои печатные издания с описанием коллекции музея, которые делали специалисты. Была больница и доктор. Кругом дома был великолепный старый парк. Приехав вечером, я введён был в семью графа, и мы пили чай. Комната была мне отведена в библиотеке. Утром я доложил графу бумаги, мной привезённые. После этого мы прошлись с ним по парку, а в 12 часов мы пошли завтракать с семьёй графа.

После завтрака, вместе с доктором вернулись мы к поезду в Пронск, и на следующий день из Москвы я продолжал путь на Урал.

В августе я вернулся в Петербург и узнал, что Министерство составило и напечатало установленную записку по нашему делу и представило её в Государственный Совет и таким образом дело попало на рассмотрение осенней сессии Совета. Таков был результат письма графа к государю.

Я пошел в канцелярию Государственного Совета справиться, когда будет назначено к слушанию наше дело. Там я встретил моего гимназического товарища Липского1, который служил там и был помощником статс-секретаря. Впоследствии он был помощником Финляндского генерал-губернатора по гражданской части. Липский представил меня статс-секретарю Н.Н. Покровскому2 - докладчику по нашему делу. Оно должно было слушаться в соединённом присутствии двух департаментов: Наук и Торговли и Промышленности. Н.Н. Покровский оказался очень благожелательным и просвещённым человеком и обещал своё содействие нашему делу. Но сам Липский дал мне следующие наставления. «Имей в виду, говорил он, что всё, что не будут болтать старики на заседании, значения для дела не имеет. Самое важное - это журнал, который ты и проредактируешь с Н.Н. Покровским. Вся суть в журнале. Он и впоследствии будет служить документом, в случае каких-либо недоразумений, как первая инстанция для разрешения этих недоразумений. Во время же заседания ты можешь возражать и давать разъяснения лишь по вызову твоего Министра. Ты с ним условься, чтобы по твоему знаку он испросил у председателя тебе слова». Получив такое напутствие, я был введен в курс дела, и осталось ожидать повестки о заседании.

По нашему проекту, который был одобрен Министерством, Археографическая комиссия становилась самостоятельным учреждением Министерства, наподобие Академии Наук, и подлежала общему государственному контролю и получала средства по своим ассигновкам. Число членов было ограничено 12-ю; 13-й был член и правитель дел. Члены делились на членов, состоящих в V классе, имеющие ученые степени и VI классе, не имеющих ученых степеней. Число сотрудников было неограничено, и они состояли в VI классе. Правитель дел назначался их членов V класса, а его два помощника – из сотрудников Комиссии. Содержания ни члены Комиссии, ни сотрудники не получали. Председатель должен был получать 1000 р. столовых. Правителю дел назначалось жалование 1500, столько же столовых и 600 р. квартирных: он был приравнен к ординарным профессорам университета. Пенсия шла ему по ученой службе. Два помощника его получали по 750 р. жалования и 750 р. столовых и по 300 р. квартирных. Пенсия тоже шла по ученой части.

На хозяйственные нужды ассигновывались Комиссии 1000 р. На издания в проекте стояло 30 т., на случай, если бы пришлось что-нибудь скинуть.

Сторожа получали по 50 р. в месяц при казенной одежде и квартире.

Наконец, настал день заседания. Я явился в вицмундире со шпагой (!) и в орденах и сел в аванзале, где висела картина Репина1, изображающая заседание Государственного Совета. Через этот аванзал нужно было идти в зал заседания. Через несколько времени прибыл и Министр. Я подошел к нему и объяснил положение о том, как вызывать меня на случай возражений. Условился с ним, как мне подавать ему знак и какой, на случай, если бы я счел нужным говорить и возражать. Когда настала очередь нашего дела, нас впустили в зал заседания. Это был очень высокий зал с окнами, расположенными гораздо выше роста человека и дававшие впечатление зала с верхним светом, кругом зала, вдоль стен, были столы, за которыми сидели члены департаментов.

За средним столом сидел председатель заседания – адмирал Чихачев2; по правую его руку докладчик – статс-секретарь Н.Н. Покровский, а по левую – не- которые представители ведомств, среди них Зенгер и Танеев1, начальник инспекторского отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Посреди зала стояли рядами стулья, и на них сидели чиновники государственной канцелярии. Из членов Государственного Совета я увидел князя Вяземского – начальника департамента двора и уделов2 и Д.Ф. Кобеку.

Н. Н. Покровский докладывал нашу печатную записку. По прочтении её Кобеко возразил, что вообще считает существование Археографической комиссии излишним, т[ак] к[ак] каждый старообрядческий начетчик умеет читать рукописи и может их печатать (явная передержка, направленная против графа). Я подал Министру знак, и он попросил у Чихачева разрешения мне возразить Ко-беке. Я привёл Кобеке пример, где неправильное чтение текста летописи давало повод неправильному его напечатанию.

Надо было напечатать: «бе Якун се леп и у него была златая гривна»3, а было напечатано: «бе Якун слеп и у него была златая гривна». Я привёл ему ещё несколько примеров неумелого чтения текста памятников, искажавшего их смысл, и это такими учреждениями, как ученые архивные комиссии. Он больше мне не возражал. Он отлично понимал, что говорит чепуху, но надо было сделать возражение, неприятное графу. Потом возразил Танеев против места устава, где сказано, что члены Комиссии в чинопроизводстве шли по ученой службе, т.е. двумя чинами выше класса должности. Он заявил, что при этом члены Комиссии скоро все станут действительными статскими советниками. Это тоже была явная передержка, тоже направленная против графа. Я ему возразил, что ему лучше, чем кому бы то ни было хорошо известно, как начальнику инспекторского отделения, что чинопроизводство по линии ведётся только до чина действительного статского советника, а далее требуется всеподданнейший доклад. Он больше не возражал. Были и другие замечания, но я их не помню, вероятно, они были незначительны. Вместо 30 т. на издания, дали нам 25 т. Нужно же было что-либо урезать! По окончании заседания князь Вяземский прислал мне нарисованный им карандашом мой портрет. Очень недурно нарисованный им. Т[аким] о[бразом], наше дело прошло благополучно. Нужно было только отредактиро- вать с Н.Н. Покровским журнал, который через некоторое время в корректуре сообщил мне Н.Н. Покровский для исправления и корректуры.

На меня это заседание произвело тяжелое впечатление. Я думал присутствовать в высоком учреждении среди сановников, умудрённых административным опытом, бесстрашных в обсуждении дела. Но я увидел, что возражения имели не деловой, а чисто личный характер нападок на графа, положению которого вообще завидовали. И мне стало очень грустно: Государственный Совет после этого заседания перестал быть для меня святилищем. На следующий день я приехал к графу, сообщил ему, что наше дело прошло благополучно, т[ак] к[ак] обрезку 5 т. руб. на издания мы ожидали. Но я покаялся графу в том впечатлении, которое произвело на меня заседание Государственного Совета, и что я потерял одну иллюзию, что очень тягостно мне в сорокалетнем возрасте. Государственный Совет перестал для меня быть святилищем. На это граф неожиданно для меня ответил: «Что это впечатление, которое выносит оттуда всякий порядочный человек. Я потому и ушел из департамента Государственного Совета, что больше не хотел присутствовать при этих дрязгах, а остался лишь в Общем собрании Совета!» Такой реплики я не ожидал! Но значит моё впечатление было правильно.

Через несколько1 времени Н.Н. Покровский прислал мне на просмотр корректуру журнала заседания. Я её проштудировал и нашел, что прав Комитет: выписывать к себе рукописи несколько, как будто уменьшено законоположениями других учреждений, учрежденных после Комиссии, которые получили право по высылке своих рукописей. Я посоветовался по этому поводу со знакомым мне юристом практиком, и мы внесли с ним некоторую поправку в журнал. Когда я показал эту поправку Н.Н. Покровскому, то он возразил, что правку нашу внести нельзя, т[ак] к[ак] некоторые позднейшие музеи и библиотеки имеют право по их законам не высылать рукописей, но что это вина кодификации и теперь нужно оставить за Комиссией право выписывать к себе рукописи по-старому, а в журнале объяснить, что такие учреждения, получившие законоположения после Комиссии, должны будут на основании Положения толкования её в журнале исполнять требования Комиссии, испрашивая каждый раз на то высочайшее разрешение, т[ак] к[ак] право Комиссии этими законоположениями не уничтожено. Такое толкование было внесено Н.Н. Покровским в журнал. Я просматривал корректуру журнала и увидел, что право Комиссии выписки рукописей за нею сохранено.

Теперь оставалось ожидать утверждения этого журнала. Он должен был пройти через следующее заседание кабинетного присутствия для утверждения и для внесения его в Общее собрание Государственного Совета, и затем идти на высочайшее утверждение. Дело тянулось и попало в Общее собрание Государственного Совета лишь в январе, в котором, по случаю начавшегося тогда Японской войны1, было заявлено, что впредь никакие новые ассигнования не будут допущены. Но наше дело как раз вовремя попало в заседание и было утверждено. По высочайшим утверждениям мнения Государственного Совета было утверждено и наше новое Положение о Комиссии и Штаты мы получили уже в виде закона.

Надо было переизбрать всех членов Комиссии, переназначить всех сотрудников Комиссии и должностных лиц Комиссии, что и было исполнено. Т[аким] о[бразом], положение Комиссии и служащих в ней было сразу улучшено, и Комиссия зажила новый жизнью.

Графу удалось провести дело, которое более сорока лет тянуло Министерство, и таким образом он исполнил второй пункт взятого на себя обязательства.

Установились новые отношения к департаменту просвещения, весьма добрые, в чем помогли мне приятели, служившие в департаменте. Как только получили новые средства, я постепенно обзавелся хозяйством, чтобы избавиться от приезда графской челяди. Купил самовар, посуду, полотенец чайных и Комиссия зажила самостоятельной жизнью.

РГАЛИ, Ф. 167. Оп.1. Д. 8. Л. 36 об. – 95 об.