Писатель в поисках героя: земские учителя – герои рассказов А.Л. Толстой (Бостром)

EDN: SUIFYD

Введение. Литературная деятельность А.Л. Толстой (Бостром) началась в конце 1870-х – начале 1880-х гг. с работы над романом «Неугомонное сердце», увидевшим свет в Петербурге в 1882 г. Вслед за изданием первого романа, открывшего дорогу писательницы в литературу, ею был подготовлен сборник «Захолустье», также опубликованный в Петербурге в 1886 г., но не распроданный, что заставило писательницу серьезнейшим образом пересмотреть свои подходы к задачам литературы и ступить на путь поиска нового героя, увлеченного не сердечными тревогами и волнениями, как это было в «Неугомонном сердце», и еще не сделавшегося жертвой захолустной каждодневной повторяемости и ничегонеделанья, как в «Захолустье», а героя дня сегодняшнего, героя-деятеля, где бы он ни жил и к какому сословию бы ни принадлежал. Именно такими героями новеллистики А.Л. Толстой (Бостром) конца 1880-х – середины 1900-х гг. становятся сельские хозяева – помещики, не сидящие на месте и более или менее успешно делающие свое дело. Таких же непоседливых и активных героев писательница находит среди крестьян, увлеченно описывая характеры и судьбы мужиков, баб, вдов и т. д., хоть и замученных, но – не сломленных тяжелым трудом и жизненными условиями и не опустивших руки. Наконец, таковы земцы – учителя, врачи, фельдшеры, работающие в сельской местности и своим присутствием в ней хоть и медленно, но меняющие и саму эту местность, и уклад жизни в ней, и сознание сельских жителей. Эти герои, герои-земцы, жертвующие собой, своими комфортом и привычными благами ради высоких идей и для будущего, едва ли не самые интересные для А.Л. Толстой (Бостром), изображая которых писательница с недоумением и восторгом всматривается в руководящие ими мотивы, исследует характеры, рисует ситуации, участниками или свидетелями они являются.

В этой статье речь пойдет о земском учителе, неоднократно выступающем на арену художественных экспериментов А.Л. Толстой (Бостром) не только в качестве главного действующего лица, но и в качестве героя-рассказчика или героя, являющегося соучастником событий, о которых повествуется в произведении. С этой целью мы остановимся на трех рассказах, написанных с разницей в несколько лет, и таким образом демонстрирующих не только принципы художественного освоения натуры земца в творчестве писательницы, но и динамику этого освоения, выступающую как динамику самого явления, так и меру приближения к нему писательницы.

Методы исследования. В статье используются историко-функциональный и структурно-семиотический методы. Необходимость применения первого продиктована потребностью в осознании места художественных поисков А.Л. Толстой (Бостром) в проблемном и эстетическом контексте эпохи, второй лежит в основе имманентного анализа каждого из текстов как художественной целостности.

Материал исследования: рассказы А.Л. Толстой (Бостром) «Учительша», «Сторож Миша», «Пробуждение».

История вопроса. Первым исследователем, обратившим внимание на литературное наследие А.Л. Толстой (Бостром), был Ю.М. Оклянский [Оклянский Ю.М.], проделавший большую биографическую и библиографическую работу, сделавшую возможными дальнейшие исследовательские шаги, предпринятые Л.А. Соловьевой [Соловьева Л.А.], Н.Н. Новосельцевой [Новосельцева Н.Н., 2008; Новосельцева Н.Н., 2013], Л.В. Коруховой и Н.Н. Новосельцевой [Корухова Л.В., Новосельцева, Н.Н.], М.А. Перепелкина [Перепелкин М.А.], О.В. Журчевой и Л.А. Андреевой [Журчева О.В., Андреева Л.А.] и некоторыми другими авторами.

Результаты исследования. Первый из рассказов, «Учительша», был опубликован на страницах «Самарской газеты» в январе 1899 г. Как можно заключить из переписки А.Л. Толстой (Бостром) с мужем, А.А. Бостромом, рассказ был написан ею не позже января 1898 г. и первоначально предназначался для «Мира Божьего», но там напечатан не был, и тогда писательница решила отдать его в «Самарскую газету», о чем и написала в письме к Бострому («Да еще надо напечатать “Учительшу”, которую не печатают в “Мире Божьем”» [ОР ИМЛИ. № 6315/24]). Однако в 1898 г. рассказ по какой-то причине не был напечатан и в «Самарской газете» также, и к вопросу о его публикации А.Л. Толстая (Бостром) вернулась только год спустя, в январе 1899-го, когда он и увидел свет на страницах «Самарской газеты» [Бостром А., 1899, №№ 4, 6]¹.

С точки зрения повествовательной организации, рассказ представляет собой воспоминание автора-рассказчика о знакомстве с земской учительницей Лизаветой Ивановной, начавшееся еще в гимназические годы обеих – рассказчицы и Лизы – и продолжившееся спустя время двумя короткими эпизодами, каждый из которых продолжался всего несколько часов. Начинается рассказ лирической зарисовкой из сегодняшнего дня автора-рассказчика, который изображает буран на дворе и плавно переходит от описания зимней вьюги к рассказу о себе и о своем внутреннем состоянии (« Я сижу одна в большой, пустынной комнате, и тяжелые думы одолевают меня. Я не молода: молодость и лучшие годы жизни – далеко позади; но я еще и не стара. Это не старость, а преддверие ее. Не бьется сердце радостной надеждой на лучшее будущее, не хочется глядеть вперед, и мысли тянутся к давно прошедшему, к тому времени, когда жилось легче и думы были отраднее <…> Длинная, пестрая вереница лиц и событий медленно проходят передо мной, как во сне; я вглядываюсь в них, останавливаю какую-нибудь из проходящих теней и долго-долго смотрю на нее. Что-то хочется узнать мне, узнать то, что мучит меня и не дает покоя <…> Но тихо пролетают мимо меня грустные тени и из тусклых очей их глядит мертвая безнадежность » [Бостром А., 1899, № 4]). Одной из таких «грустных теней» и оказывается тень Лизы Григорьевой – гимназической подруги рассказчицы, а впоследствии – «учительши», выступающей героиней рассказа.

Рассказывая о первом, юношеском, периоде знакомства с будущей «учительшей», А.Л. Толстая (Бостром) прежде всего описывает ее внешность (« Среднего роста, тонкая и худенькая. Лицо узкое, длинное, с маленькими веснушками вокруг носа. Коротко подстриженные пушистые волосы. Глаза небольшие, с ясным, как у младенца, взглядом. Улыбка грустная и наивная, простодушная и страдальческая » [Бостром А., 1899, № 4]), после чего сообщает некоторые подробности того, как именно они познакомились

(«Мать Лизы, бедная мещанка, имела крошечный домик, где сдавала углы постояльцам; но дела квартирные шли плохо, и Лизе рано пришлось помогать матери уроками. В то время сестре моей пошел десятый год, и моя мать пригласила Лизу готовить ее в гимназию. Лиза скоро сделалась своим человеком у нас в доме, и я привязалась к ней» [Бостром А., 1899, № 4]).

Представляет особый интерес фрагмент рассказа, посвященный совместному чтению рассказчицы и героини и их разговорам о прочитанном. Так, среди книг, которые читают и после обсуждают Маша (это имя рассказчицы) и Лиза, выделяются тургеневский роман «Накануне» и «Катакомбы» Евгении Тур. Прочитав первую из названных книг, Лиза высказывается в том смысле, что подобные герои бывают только в литературе, « а в жизни героев нет » [Бостром А., 1899, № 4] и все до сих пор встреченные ею люди « такие серые » [Бостром А., 1899, № 4], а после прочтения второй убежденно рассуждает о том, что « жизнь – суета, деньги, дрязги. Теперь на земле веры нет <…> и дел великих нет » [Бостром А., 1899, № 4]. Что касается рассказчицы, то она хоть и находится под обаянием Лизы, но тем не мнее внутренне не соглашается со своей собеседницей, оставаясь романтически настроенной и убежденной в своей исключительности: «… жизнь брала свое, я встряхивала головой и отгоняла от себя рой тяжелых мыслей, навеянных Лизой. Я жаждала жизни и наслаждений. Героические подвиги рисовались мне в ореоле наслаждений, и в эти минуты я отдалялась от Лизы: она, действительно, казалась мне серой » [Бостром А., 1899, № 4].

Завершается рассказ о первом периоде знакомства рассказчицы с героиней констатацией того обстоятельства, что гимназический курс обеими девушками был завершен, семья рассказчицы сменила место жительства и переехала в другой город, а Лиза вначале получила место помощницы учительницы в приходском училище, а затем – « ушла в село учительницей » [Бостром А., 1899, № 4].

Рассказу о следующей встрече, произошедшей уже спустя годы после расставания, предшествует короткая, но важная в сюжетном отношении зарисовка, в которой рассказчица, прежде всего, констатирует, что «жизнь шла своим чередом, неумолимая, безжалостная, и один за другим срывала цветы юношеских надежд», а затем признается, что лучшие годы ее проходили, а сама она « ничего героического еще не сделала и только металась в бесплодных порывах за каким-то недосягаемым, призрачным счастием » [Бостром А., 1899, № 4]. Сама встреча рассказчицы с Лизаветой Ивановной, служащей земской учительницей, произошла случайно, в результате того, что первая, застигнутая в пути бураном, оказалась в доме «учительши», которой и служила Лиза – « все та же, хотя и помятая, изменившаяся » [Бостром А., 1899, № 4]. За недолгое время своего пребывания у бывшей гимназической подруги рассказчица узнает от нее о ее каждожневной службе (« Утром классы. Устанешь так, что насилу до постели дотащишься. Потом, вечером, приходят кое кто. Когда скучать? На людях живешь » [Бостром А., 1899, № 4]) и ее «неуживчивости» («… в десять лет, как я служу в сельских учительницах, я уже на четвертом месте <…> Кому-нибудь да не угодишь. То донос напишут, то что-нибудь » [Бостром А., 1899, № 4]), знакомится с Лизиными знакомыми – заштатным дьячком Лукьянычем и девушкой Ганей, становится свидетельницей Лизиного чтения Евангелия и ее беседы с гостями о Царстве Божьем.

Эта встреча с Лизой, отделенная десятью годами от предществующего ей периода знакомства героини с рассказчицей, заставляет последнюю вернуться к прежним мыслям, оставшимся глубоко внутри нее после расставания с гимназической подругой, а именно – к мыслям о героях и «серых людях», о подвигах и каждодневной жизненной рутине. « Подвигов никаких я не совершила » [Бостром А., 1899, № 4], – призналась рассказчица героине, на что та в свою очередь отреагировала фразой, из которой можно понять, что и она тоже не забыла о юношеских беседах с подругой: « А, ты про то… Как мы мечтали? Ну, конечно, какие тут подвиги? Жизнь живешь, а не подвиги совершаешь. Какие тут подвиги. Это только в книгах или бывают иногда такие героические эпохи, ну, вот хоть двенадцатый год или еще там другое… » [Бостром А., 1899, № 4].

Внезапно начавшаяся, встреча двух бывших подруг так же внезапно обрывается едва ли не на полуслове: слушая разговор Лизаветы Ивановны с Ганей и Лукьянычем, рассказчица проваливается в сон, который становится точкой в данном эпизоде: после того, как все слова произнесены и выводы сделаны, развиваться этому эпизоду больше некуда, и он просто завершается на полуфразе. А далее, за ним, следует еще один, последний, смысловой фрагмент рассказа, отделенный от предыдущего пятью годами. Вначале этого фрагмента рассказчица сообщает о том, что спустя пять лет ей вновь случилось быть в городе С., который находился «недалеко от Покровского» [Бостром А., 1899, № 6], где и произошла их последняя встреча с Лизой, и, наведя справки в земской управе, рассказчица узнала о том, что ее знакомая оставила земскую службу. Тем не менее встреча бывших подруг все же состоялась, и состоялась благодаря тому, что рассказчица совершенно случайно повстречала в городе Лукьяныча, узнала от него о нынешнем местонахождении и о болезни Лизы, и – посетила ее, застав ее умирающей.

Итак, какие же выводы мог сделать читатель, познакомившийся с рассказом А.Л. Толстой (Бостром), увидевшим свет на страницах «Самарской газеты» в 1899 г.? На наш взгляд, таких выводов три.

Во-первых, читателю было очевидно, что автор рассказа хотел бы познакомить его с новым героем, пока еще незнакомым совсем или очень поверхностно знакомым ему из художественной литературы. Этот герой – земец, земская учительница или «учительша», человек, иначе думающий, иначе представляющий себе настоящее и будущее, иначе позиционирующий себя в мире, чем это делали герои, до сих пор становившиеся объектами изображения в литературе. Как именно «иначе» – писательница пока представляла довольно общо и издалека, но – попыталась представить сама и поделилась своими соображениями с читателем.

Второй вывод коррелирует с предыдущим: очень отдаленно зная героиню, которую она пробует вывести на авансцену в своем рассказе, и пока еще не будучи уверенной в своих интерпретациях ее образа мыслей и характера, писательница создает несколько уровней субъектного дистанцирования от «учительши». Именно такими уровнями являются образы рассказчицы Маши и дьячка Лукьяныча, отдаляющие «учительшу» от читателя своими интерпретациями, замечаниями и т.п. Читателя как будто бы держат на расстоянии от героини, не подпускают к ней вплотную, заставляя рассматривать ее ускользающую фигуру сквозь не совсем точную или вовсе ошибочную оптику посредников.

Наконец, третий вывод – это, собственно, обещание читателю на будущее, которое вытекало из того, что попыталась, но не сумела писательница в «Учительше». Очевидно, что этим обещанием должна была быть попытка ответа на вопрос, можно ли назвать жизнь земской «учительши» Лизаветы Ивановны Григорьевой « серой », или ее жизнь – тоже подвиг, но подвиг – другой, новый, для которого пока нет названия у автора рассказа. Полагаем, что читатель это обещание услышал и принял к сведению, а А.Л. Толстая (Бостром) запомнила на будущее, которое хоть и оказалось неблизким, но которому пришло свое время.

Следующий рассказ, «Сторож Миша», увидел свет только в 1914 г., спустя восемь лет после кончины писательницы, в журнале «Читальня народной школы». Мы полагаем, что он был написан в самом начале 1900-х гг.2 и явился таким образом еще одной попыткой писательницы дать образ земской учительницы – образ непростой, интересовавший А.Л. Толстую (Бостром) и ускользавший от нее из-за своей сложности и неоднозначности.

Рассказ состоит из трех частей, но с фигурой земской учительницы связаны только две из них, а третья целиком посвящена истории Миши, «культяпого сторожа», охраняющего школу и помогающего учительнице, «Елене Митревне», в делах и по хозяйству. Соответственно, повествование в двух первых частях рассказа ведется от лица самой героини, прежде всего, рассказывающей о том, что предшествовало ее земской службе («В 18... году я была назначена в земскую школу села Ольгина. Я только что кончила гимназию, пробыла лето у родственников в деревне и осенью должна была ехать на место своего назначения» [Бостром А.Л., 1914, с. 1]). Далее, переходя к повествованию про свой приезд в село, рассказчица не только описывает обстановку и события, но и делится мыслями о своем эмоциональном состоянии («Я сидела одна в темноте такая одинокая, несчастная, всеми покинутая. Дрожь пробегала по телу, слезы текли. Да, я плакала, несмотря на свои 19 лет и солидное положение учительницы» [Бостром А.Л., 1914, с. 5-6], «Мне вдруг показалось, что я не вовсе одинока, что возле меня стоит какое-то родное мне существо <…> И я безбоязненно заснула, чувствуя себя под охраной этого добродушного чудовища Миши» [Бостром А.Л., 1914, с. 6-8]), обозначает свою принципиальную позицию относительно телесных наказаний в школе («Ну, Миша, – сказала я весело, – я постараюсь, чтобы и у меня был порядок, но за вихры драть не стану» [Бостром А.Л., 1914, с. 11]), делится воспоминаниями о детстве («С детства я любила смотреть на горящие дрова. Бывало, зимним вечером мать в сумерки затопит печь, сядет, усталая, возле и задумчиво смотрит на огонь. Мы с сестрой подберемся к ней, примостимся на полу, прислонимся головами к ее коленам и молча смотрим на огонь. Дрова горят, рассыпаются на красные угли, вспыхивают синим огоньком, красным пламенем, – а мы сидим молча все три, как зачарованные. И хорошо нам было. Чего, бывало, не передумаешь, глядя на пылающие поленья» [Бостром А.Л., 1914, с. 15]). Таким образом, фигура учительницы хоть и выступает в этом рассказе служебной, своего рода «рамочной» фигурой, обрамляющей носителя главной истории - сторожа Мишу, тем не менее она дана рельефной и запоминающейся читателю, который может сделать вывод о том, что земская учительница - персонаж, не только интересный своими убеждениями и профессиональными качествами, но и чем-то заслуживший доверие культяпого сторожа, в конечном счете поведавшего Митревне свою невеселую историю, стоившую ему части стопы и нескольких пальцев.

Вместе с тем констатируем: выступающая рассказчицей и фоновым персонажем, земская учительница пока не сумела превратиться в героя, равновеликого главному или сколько-нибудь приближающегося к нему. Интересная и многообещающая, она осталась во многом непонятой писательницей и непонятной для читателя, прекрасно осознающего, что основные события в рассказе происходят не с ней, а совсем с другим героем, и быть слушателем и транслятором истории сторожа при другом раскладе мог бы, в принципе, и другой персонаж также. Еще раз заметившая присутствие сельской учительницы на карте общественной жизни, А.Л. Толстая (Бостром) снова не решилась на то, чтобы сосредоточить на ней все свое внимание, так как время этой учительницы, по ее мнению, еще не пришло, и события, на фоне которых она сможет по-настоящему раскрыться, - в будущем.

Наконец, третий рассказ, «Пробуждение», был опубликован в журнале «Образование» в 1905 г., а его написанию предшествовали следующие обстоятельства. В мае 1905 г. писательница с шестилетней воспитанницей Шурой Первяковой находилась в родовых имениях, где она и получила письмо из Самары от мужа А.А. Бострома, сообщившего ей о том, что он вместе с еще одним самарцем, П.Н. Быстрицким, избран депутатом на съезд учительского общества, который вот-вот будет проходить в уездном городе Самарской губернии Новоузенске [ОР ИМЛИ. № 6332/4], а уже пару дней спустя, 16 мая, -написал ей из Новоузенска: «Через час идти на съезд. Что-то будет? В вагоне от Покровской слободы с нами ехало много учителей от Новоузенского уезда. Перезнакомились. Они уже слышали о новшествах нашего самарского учительского общества. Мало того, инспектор их собирал учителей в Покровской слободе на предварительное совещание, разъяснял им, рассказывал (конечно, извращённо) инцидент в нашем обществе, и предупреждал, что нужно подать верноподданический адрес. Но Новоузенского инспектора хвалят. Говорят, он сам сочувствует всему прогрессивному, а потому, хотя и собирал предварительное собрание, но в деле подговаривания учителей ограничивается минимумом требований своего начальства. А в других уездах, например, в Бугульминском, инспектор тоже собирал учителей и прямо агитировал, по совокупности, и за верноподданический адрес, и за реабилитацию Клюжева, и за бойкотирование прогрессивной партии на предстоящем в Самаре собрании 28<-го> мая. Тем, на кого надеются, дают даже прогоны. Итак, война в полном смысле! Ах, хорошо! Скорее бы в борьбу. Тоскливо так» [ОР ИМЛИ. № 6330/119]. К рассказам об учительском съезде он будет возвращаться и в дальнейших письмах к жене, написанных как из Новоузенска, так и после возвращения в Самару; в частности - сообщит ей о разногласиях между депутатами, о решении «подать от съезда петицию самого радикального свойства» [СЛМ. КП-5546], составить которую поручат ему и Быстрицкому, о составлении и подписании этой петиции («Кажется, не подписались только те, кто случайно отсутствовал. Даже сестра земского начальника (учительница), на которую не рассчитывали, приложила руку» [СЛМ. КП-5546]).

В 20-х числах мая этого же года из писем мужа Толстая узнает и еще более потрясающую новость: последний был избран делегатом учительского съезда в столице и теперь едет в Москву и в Петербург, откуда сообщает ей о причинах поездки (« От нашего общества послан я на общероссийский съезд союза учителей и деятелей по народному образованию. Охотников ехать было много, так что избрание <для> меня было очень лестно, тем более, что и у нас есть течение, что надо избегать неучителей » [ОР ИМЛИ. № 6330/118]), о заседаниях на даче М.Н. Стоюниной (« Лучше всего работы наши шли на даче М. Н. Сто-юниной, любезно предоставившей нам свою чудную дачу. Ночей мы не знали. Да их и не было. Наши заседания от балкона далеко в сад – кончались тогда, когда солнце вставало. Тут только мы замечали, что ночь прошла. Ночь ведь совсем светлая » [ОР ИМЛИ. № 6330/ 140]) и т. д.

Таким образом, конец весны и начало лета 1905 г. были окрашены для А.Л. Толстой (Бостром) новостями и впечатлениями, связанными с оживлением в жизни учительского общества, по-своему переживающего революционные события текущего времени и реагирующего на них. Нет поэтому ничего удивительного и в обращении писательницы к теме «пробуждения» сельской учительницы, поднятой в рассказе, написанном по живым следам того, о чем говорилось выше.

Теперь переходим к самому рассказу, который, как уже было сказано, был опубликован журнале «Образование» за 1905 г., причем - открывал один из номеров этого журнала, сентябрьский3, то есть рассматривался редакцией в качестве одного из центральных произведений выпуска, обозначавших не только общественно-политическую позицию автора, но и всего издания в целом, которая может быть охарактеризована как позиция антивоенная (речь идет о войне с Японией) и демократическая, сочувственная в отношении революционных настроений текущего времени.

Повествование на протяжении всего произведения ведется от лица одной из сельских учительниц, без утайки, подробно рассказывающей своей незримой собеседнице всю историю своего «пробуждения», которое началось предшествующей зимой и теперь, с началом лета, должно перейти в какую-то другую фазу, о которой сама рассказчица пока не может ничего сказать точно, но которую предчувствует и возлагает на нее надежды. Началом будущего пробуждения стало для героини и рассказчицы чтение газет сельским мужикам и последовавший за несколькими такими чтениями визит к ней инспектора, предупредившего ее о том, что между «не запрещено» и «разрешено» существует большая разница и чтение газет народу - сомнительное и опасное предприятие. Вскоре после этого учительница узнает из газет о произошедших в столице событиях, положивших начало революции («кровавое воскресенье» и т. д.), а на масленице ей становится известно и о предложении учительского общества к педагогам губернии пересмотреть устав и « высказать нужды » [Бостром А.Л., 1905, с. 10]. Собравшиеся после этого для выработки нового устава учителя, включая рассказчицу, выясняют, что губернатор, по инициативе инспектора, запретил собрание, но решают, что « ничего нет страшного в частном совещании, за это в каталажку не упрячут » [Бостром А.Л., 1905, с. 20], и делают то, ради чего все они собрались в городе - обсуждают устав, спорят, «высказывают нужды» и т.д. Завершается рассказ так: « Теперь все кончилось. Все разъехались по своим медвежьим углам, чувство обыденности уже многих успело охватить. Но не беда. Мы познали нашу силу. Теперь мы не боимся обыденности. Пусть пройдет весна . Пусть наступит жаркое лето с его кровавым, трудовым потом, с его грозами, бурями. Когда человек проснулся и смело ждет беду, он перенесет все, ему ничего не страшно » [Бостром А.Л., 1905, с. 26].

Как видим, сам по себе сюжет рассказа достаточно прост и шаг за шагом показывает, как именно происходило «пробуждение», вынесенное в заглавие: чтение газет «скуки ради» постепенно становится все более осознанным и со временем оборачивается другими, уже не имеющими ничего общего с развлечениями, поступками, результатом которых и является самое состоявшееся пробуждение.

Полагаем, что и для самой писательницы, работавшей над этим рассказом по живым следам первых впечатлений от происходящего, было гораздо важнее откликнуться немедленно, чем ждать, вынашивать замысел, художественно обрабатывать и т. д. Но тем не менее, есть, с нашей точки зрения, в этом рассказе и то, на что стоит обратить внимание при его анализе, способном открыть то, что не видно без специальной оптики, доступной профессиональному читателю. И таких моментов, требующих внимания исследователя, в «Пробуждении», как минимум, три.

Во-первых, это система героев рассказа. Она, в целом, проста и организована вокруг главной героини, являющейся в то же время рассказчицей, так или иначе знакомой со всеми или почти со всеми героями и персонажами «Пробуждения», каждый из которых на разных этапах развития сюжета выступает на первый план и сосредотачивает на себе читательское внимание. Таковы сельский батюшка (« это комок истрепанных нервов, к которым стращно прикоснуться. Он очень хороший человек, мыслящий, развитой, скептик в дуще. Кажется, он прошел через тяжелый кризис сомнений и страстно, как утопающий за соломинку, ухватился за веру. Он верит неистово, может быть, оттого, что в глубине его души лежит страшное сомнение. Он бьет себя молитвой, обрядами, он нетерпим к другим и хочет, чтобы все казнили себя, как он » [Бостром А.Л., 1905, с. 4]), учитель из села Озерок Сергеев (« Худой, со втянутым животом, как во время голодовки, черный, как цыган, коротко остриженный, в рыжем, затасканном пиджаке, цветной косоворотке, <...> зиму и лето в валенках » [Бостром А.Л., 1905, с. 10]), Нюрочка Стахова («Гимназистка, с французским языком и музыкой, с манерами барышни, очень красивая, высокая, с презрительно прищеренными глазами» [Бостром А.Л., 1905, с. 14]), марьинская учительница Варвара Сергеевна Корчина, Капитолина Ивановна, Фрося и другие. Единственное, что роднит всех героев рассказа, - это то, что все они в разной степени «пробуждены» надвигающимися событиями, и эту разную степень пробужденности и рисует писательница, выводя на сцену новые лица, так или иначе участвующие в развитии сюжета. Пожалуй, единственное исключение из этого портретного ряда представляет инспектор, которого «пробуждение» не коснулось ни в коей мере, и он находится за его рамками, препятствуя ему и выступая в силу этого антагонистом других героев рассказа.

Во-вторых, это организация времени и пространства, которые также подчиняются сюжету «пробуждения». Что касается времени, то рассказ начинается осенью прошлого года (« еще с осени я поссорилась с нашим попом » [Бостром А.Л., 1905, с. 4], «целую осень питала и раздувала в себе злобу на батюшку» [Бостром А. Л., 1905, с. 4]), потом продолжается зимой (« На первый день Рождества я пошла к батюшке » [Бостром А. Л., 1905, с. 6]) и весной (« На масленице ко мне съехались кое-кто из знакомых учителей и учительниц » [Бостром А. Л., 1905, с. 10], « Великим Постом получилась из города весть » [Бостром А.Л., 1905, с. 13]), наконец, из финального абзаца читатель узнает о том, что вот-вот « наступит жаркое лето » [Бостром А.Л., 1905, с. 25]). Таким образом, все действие рассказа занимает три сезона, или -около девяти месяцев, в продолжении которых постепенно рождается то самое «пробуждение», о котором рассказ и был написан. То, как организовано художественное пространство, поддерживает эту же идею: пространство из статичного и замкнутого расширяется вначале до большого села Крутые Горки (« В Крутых Горках была земская школа с двумя учительницами и еще церковно-приходская » [Бостром А.Л., 1905, с. 14]), а потом - до города, где был назначен съезд, с многолюдным учительским общежитием (« Мы все остановились в учительском общежитии » [Бостром А.Л., 1905, с. 17]) и полноводной Волгой (« Волга была широка – разлив уже затопил луга – спокойна и неподвижна, как зеркало » [Бостром А.Л., 1905, с. 16]). Таким образом, перемещаясь из крохотного села, удаленного от Волги, до волжского города, пространство тоже как бы «пробуждается», вырываясь на свежий воздух и становясь не затхлым и неподвижным, а живым.

В-третьих, это субъектная организация рассказа. Как уже было сказано, рассказ представляет собой прямую речь, которая принадлежит героине, повествующей незримой безымянной собеседнице историю своего «пробуждения». Кто эта собеседница - читатель не знает, а рассказчица обращается к ней, не называя ее и только давая ей некоторые косвенные характеристики (например, «вы такая милая» [Бостром А.Л., 1905, с. 2]). В начале своего рассказа героиня-рассчазчица затрудняется, с чего именно ей следует начать повествование, как следует и как не следует говорить («Мне кажется, я очень плохо выражаюсь» [Бостром А.Л., 1905, с. 2]), но постепенно ее голос становится все более уверенным, а повествование перестает сбиваться и не касается больше деталей, не имеющих отношения к магистральному сюжету - сюжету «пробуждения». Выскажем нашу гипотезу и по поводу введения самой фигуры рассказчика, не характерной для творчества А.Л. Толстой (Бостром), как правило, предпочитавшей в других своих рассказах позицию повествователя. Но в данном случае писательница отошла от этой своей позиции, посчитав, вероятно, что рассказ о «пробуждении» не может не быть рассказом от первого лица.

Выводы. Таким образом, на основании всего вышесказанного можем заключить следующее. Выводя на страницы художественных произведений нового героя – земца, А.Л. Толстая (Бостром) совершила, с одной стороны, по-писательски оправданный и ожидаемый поступок, а с другой – ступила на незнакомую ей и оттого рискованную почву. Дать характер земца и разобраться в том, что стояло за его поступками – не только вполне очевидное, но и закономерное дело для писателя, поставившего перед собой задачу дать обширную панораму общественной жизни рубежа ХIХ-ХХ столетий. Но закономерность не отменяла рисков: берясь за натуру земца, писатель всегда мог ошибиться, дать неверные мотивировки, подменить главное случайным и сопутствующим. Всего этого не избежала и А.Л. Толстая (Бостром), пробовавшая и заблуждавшаяся, пытавшаяся и – промахивавшаяся.

Если в первом рассказе о земских учителях – «Учительше» – героиня была еще малознакомой и не очень понятной для автора, подчеркивающего эту неясность ее образа двойным дистанцированием с помощью рассказчика и еще одного второстепенного героя – Лукьяныча, то уже в «Стороже Мише» эта дистанция сократилась: здесь сама учительша выступила рассказчицей, повествующей о встретившемся ей на ее жизненном и профессиональном пути персонаже, но в этом повествовании рассказывающей и о себе тоже, о своей земской службе и о характере. Рассказ «Пробуждение» стал одним из последних рассказов писательницы, которая ушла из жизни около года спустя после его написания – в июле 1906 г. Общественный подъем, переживаемый интеллигенцией в первые месяцы русской революции, и художественный опыт, приобретенный к этому времени А.Л. Толстой (Бостром), сделали этот рассказ, написанный по живым следам событий, участником которых пришлось быть, в частности, мужу писательницы, А.А. Бострому, рассказом, обратившим на себя внимание современников (об этом, как мы уже говорили, свидетельствует, в т. ч. его публикация на первых страницах журнала) и н утратившим интереса для читателя века ХХI, который может найти в нем и находит ответ на вопрос о «пробуждении» как о реакции человека и общества на ситуацию тотального контроля, бесправия и общественной боязни, с которыми была хорошо знакома А.Л. Толстая (Бостром) и конец которых она радостно приветствовала в одном из своих иготовых произведений. Неудивительно, что первым и главным человеком, почувствовавшим наступающее «пробуждение», стал земец – герой, к которому давно присматривалась писательница и вместе с которым ждала той ситуации, когда желанная влага перемен упадет на зерно, посеянное земскими реформами прошедших десятилетий.