Проблема взаимодействия подсистем социотехнической системы: от дуализма к гибридности

Концептуальные основания . Термин «социотехническая система» введен в научный оборот в 1950-х гг. исследователями Тавистокского института человеческих отношений Эриком

Тристом и Кемом Бэмфортом (Trist, Bamforth, 1951) для обозначения системы, включающей сложные взаимодействия между технологией и человеком, а также их последствия.

Хотя данный термин – развитие термина «человеко-машинная система», выработанная ими1 концепция обрела свою специфику в борьбе с исторически преобладающей в человекомашинных исследованиях машиноцентричной установкой, редуцирующей значение человека, а также в противостоянии с концепцией технологического детерминизма ‒ идеей о том, что технология определяет социальные результаты. Значимый вклад в ее разработку также внесли другие известные сотрудники Тавистокского института – Лизл Кляйн, Гарольд Бриджер и Кен Исон (Eason, 2014) и научный сотрудник ЮНЕСКО Фредерик Эмери (Emery, 1978), автор концепции совместного проектирования работы.

Не получив должного признания в Великобритании, специалисты апробировали концепцию социотехнической системы (СТС) в рамках норвежской программы промышленной демократии 1962–1969 гг. Более благоприятный социально-политический климат Норвегии способствовал ее популяризации (Netland et al., 2009). В 1970-х гг. Анри Саваль разработал расширенную теорию СТС, включив в нее экономический подход (Savall, 1975).

Значение их пионерских исследований заключается в постулировании и обосновании взаимной зависимости между технической и социальной подсистемами организации. Было установлено, что техническая подсистема не может быть эффективной без учета соображений социальной подсистемы – если не на стадии проектирования и внедрения, то при дальнейшем функционировании. Кроме того, подтверждается роль работников не только как исполнителей, но и проектировщиков системы.

Не только отдельные системы (такие как, например, системы транспорта, связи и т. п.) относятся к СТС, но и сама человеческая цивилизация, по мнению А.Л. Андреева, представляет собой своеобразную гибридную СТС, которая воплощает и логику технической рациональности, и логику «жизненного мира», описанного классиками немецкой философии (Андреев, 2021: 64). В этом смысле СТС «стали формой проявления взаимообусловленности предметно-деятельного и культурного факторов в социогенезе» (Чешев, 2023: 115). Как видим, понимание СТС уже не ограничивается рамками организации. В современном холистическом представлении СТС – это целостная система, симбиоз социального и технического в жизни общества.

СТС является гетерогенной синергетической системой, а значит, характеризуется открытостью, нелинейностью, необратимостью, неравновесностью, стохастичностью, динамическим разнообразием, самоорганизацией и самообновлением.

К постановке проблемы . Есть сложность определения границ СТС, связанная с открытостью системы. Факторы окружающей среды могут быть либо внесены в пределы границ системы и интерпретироваться в качестве допускающей изменения части СТС, либо же могут оставаться за пределами границ в качестве не подлежащих трансформации. Изначально границы не выходили за рамки одной организации, но современный мир, где сложные задачи выполняются трансорганизационно, требует расширения границ (Eason, 2014).

Есть и другие проблемные моменты, связанные с пониманием СТС. Л.В. Земнухова видит в понятии «социотехническое» размытую, но крайне популярную попытку «ухватить социальную природу технологий, технологическую составляющую социальных взаимодействий» (Земнухова, 2018: 66). Реальная природа взаимосвязей этих подсистем, по признанию Терри Л. Гриффита и Деборы Дж. Доэрти, до сих пор остается запутанной, недостаточно изученной или невысказанной, несмотря на обширность междисциплинарной литературы (Griffith, Dougherty, 2002: 207).

К тому же, как полагают Торбьорн Х. Нетланд с соавторами, перекос в пользу технологий заменили другой крайностью – перекосом в пользу социального. «Точка зрения “С” затмевает точку зрения “T”, и плодотворная связь между технической системой и социальной системой, таким образом, теряется. В этом смысле первоначальная СТС мертва» (Netland et al., 2009: 2). Современное видение СТС предполагает отказ от доминирования одной из подсистем. Недаром Бруно Латур возражал как против социологизма, отдающего приоритет человеческим агентам, так и против технологизма, ставящего на первый план технологии (Глуховский и др., 2024: 133). Вместо выстраивания иерархии уместнее признать гибридность СТС.

Нет однозначного мнения и насчет структуры СТС. Дэвид Л. Хоук (Hawk, 2020) обосновывает необходимость введения в систему еще одной переменной – природы с целью развития устойчивых систем (см., например, концепцию социотехнической экологии Торстена Хагерстранда (Hägerstrand, 1974)). Недооцененным является не только «природное», но и, по мнению Ларса Таксена, «индивидуальное», которое, если оно вообще принимается во внимание, «обычно отождествляется с социальным или подводится под него» (Taxén, 2020: 39).

Более того, как замечает Кен Исон, широкое распространение концепции СТС в разнообразных областях (эргономика, философия инженерии, исследования инноваций (IS), исследования науки и технологий (STS), возникшие на стыке IS и STS направления: менеджмент стратегических ниш (SNM), менеджмент трансформаций (TM) и многоуровневый подход (MLP)) имеет своим следствием превращение данного понятия в «баннер» и его концептуальное размытие (Eason, 2014: 214).

Таким образом, можно констатировать, что, хотя концепция СТС ведет отсчет своего становления еще с середины прошлого века и с тех пор претерпела значимые изменения, до сих пор есть проблемы с ее пониманием, прежде всего – относительно взаимосвязи двух ее ведущих подсистем, особенно в свете НБИК-конвергенции (синергетического усиления достижений нано-, био-, информационных и когнитивных технологий). Стремление внести вклад в прояснение этой проблематики составляет цель нашего исследования.

Основная часть

Назначение концепции СТС . Одним из главных дискуссионных вопросов концепции СТС является вопрос согласования обеих подсистем СТС. Так, рассматривая процесс анализа и проектирования сложных СТС, включающих физико-технические элементы и сети независимых участников, Ханс де Брюйн и Паулиен М. Гердер сравнивают две точки зрения: системную, уходящую корнями в инженерные науки, и акторную, основанную на социальных науках (Bruijn, Herder, 2009).

Они выявляют два противоположных ответа на вопрос о возможности объединения системного и акторного подходов: 1) интеграция – необходима: нельзя «оставлять сложные технические системы инженерным школам, а акторов – бизнес-школам» (Bruijn, Herder, 2009: 991); 2) интеграция – недопустима: есть риск либо вмещения акторной точки зрения в жесткие рамки системного мышления, лишающего акторов возможностей для рефлексии, либо подведения системного мышления под точку зрения актора, пренебрегающую точностью и полнотой. Исследователи приходят к выводу, что данные подходы уместнее использовать параллельно друг с другом (при условии постоянного переключения точек зрения), а их полная интеграция чревата разрушением их конкурирующего (и тем ценимого) характера (Bruijn, Herder, 2009).

Основоположники концепции СТС расставляют акценты несколько иначе: говорят не столько о параллельном использовании, сколько о совместном проектировании для обеспечения общей оптимизации системы (Eason, 2014), ради достижения баланса между технической эффективностью и благополучием работников (и заодно – смягчения дисбаланса между производственной деятельностью и природными системами). В данном случае «проектирование – это не только процесс создания обладающего заданными свойствами продукта, но и множественная оценка его влияния на мир в целом» (Сергеев, 2022: 14).

Возникнув как инструмент проектирования для демократизации и гуманизации труда в эпоху массового производства, концепция СТС имеет три основных аспекта, которые, как указывают Ларри Хиршхорн, Филлип Нобл и Томас Рэнкин, иногда формировали противоречивую практику: (1) технический, связанный с методами планирования работы, позволяющими свести к минимуму ошибки или «отклонения»; (2) моральный, направленный на удовлетворение потребностей работников в автономии, коллегиальности и всесторонней компетентности; и (3) политический, основанный на движении за промышленную демократию (Hirschhorn et al., 2001: 241–242). Два последних аспекта – моральный и политический – позволили концепции СТС выступить в роли балансира, уравновешивающего интересы обеих подсистем.

Препятствием к принятию концепции СТС служило и до сих пор служит опасение руководителей и собственников организаций насчет роста издержек и стирания границ между «синими» и «белыми воротничками», а также готовность поступиться эффективностью ради сохранения контроля. Ученые полагают, что современная эпоха «массовой кастомизации» более благоприятствует развитию концепции СТС как философии проектирования организаций и трансорганизационных систем, нежели эпоха массового производства, порождением и наследницей которой она является (Hirschhorn et al., 2001).

Суммируя, можно сказать, что оба назначения концепции СТС являются взаимно поддерживающими: и теоретическое – углубление понимания взаимосвязи между людьми, технологиями и результатами деятельности организации, и практическое – проектирование работы как на благо организации (трансорганизационных систем), так и на благо человека.

СТС в свете взаимоотношений людей и искусственных агентов . Традиционные СТС, с которыми имели дело первопроходцы в области СТС и их последователи, состоят из двух (трех – при условии включения природы) четко разграниченных подсистем. По сравнению с жесткой (предсказуемой и контролируемой) технической подсистемой социальная система является мягкой (значительно менее предсказуемой и контролируемой) в силу рефлективности ее агентов. Проблема в том, что современные НБИК-технологии подрывают основательность такого различения.

Нанотехнологии, синтетическая биология, генетическая инженерия, робототехника, искусственный интеллект (ИИ) и т. п. ослабляют конфронтацию между членами привычных дихотомий: живым и неживым, органическим и неорганическим, естественным и искусственным, природой и культурой, субъектом и объектом, разумным и неразумным.

Робототехника (особенно социальная) и ИИ, будучи технологиями третьего порядка (действующими автономно, без участия человека), уже не ограничиваются выполнением задач, обозначаемых как 3D – dull, dirty, dangerous (скучная, грязная и опасная работа), а начинают посягать на те сферы деятельности, которые считаются прерогативой исключительно человека (Гилязова, Замощанская, 2025). Прогресс в этих областях настолько поменял логику взаимодействия человека и технологий, что правомерно говорить о складывании нового уникального типа СТС.

Согласно Гидеону Дишону, современный мир стимулирует вызревание специфической со-циотехнической модели, называемой им кафкианской, которая способствует преодолению трех дихотомий: (1) внешнее/внутреннее (размывание различий между внешними и внутренними аспектами субъектности, что затрудняет определение границы между намерениями человека и машины); (2) процесс/результат (снятие разграничения между процессами смыслообразования и их результатами); (3) выбор/принуждение (которые перестают позиционироваться в качестве взаимоисключающих или игры с нулевой суммой) (Dishon, 2024: 969–972).

В этом плане акторно-сетевая теория Бруно Латура (2014) совместно с онтологией киборгов Донны Харауэй (2017) представляется нам наиболее подходящей для описания тех глубоких трансформаций, которые претерпевают современные СТС, являющиеся, по словам Лучано Фло-риди, мультиагентными системами, акторами в которых являются человеческие, нечеловеческие и гибридные агенты (Floridi, 2013: 729–731).

Теория акторно-сетевого взаимодействия предоставляет реляционную онтологию, позволяющую рассматривать людей и технические артефакты как актантов, избегая крайностей как технологического детерминизма, так и гуманистического волюнтаризма (Muniz, Santos, 2026). Эта теория – плацдарм для отказа от фиксированных идентичностей, устойчивых смысловых, аксиологических и онтологических иерархий, привычных жестких бинарных оппозиций: есте-ственное/искусственное, внутреннее/внешнее, субъект/объект, центр/периферия (Латур, 2014).

Снимается проблема разграничения системы и внешней среды. Подчеркивается нераспу-тываемая переплетенность человеческих и искусственных агентов (ИА). ИА – это не просто инструменты, а соучастники в сборке знаний, практик и смыслов. ИИ как подвид ИА – это сопродюсер тех самых социальных реальностей, в которых он обитает. Как образно выразился Марк Сел-гас-Корс, «он является одновременно скульптором и камнем» (Selgas-Cors, 2025: 7).

Согласно Вандеру Мунизу и Эбиде Сантос (Muniz, Santos, 2026), ИА встраиваются в институциональные механизмы, наделяющие их способностью координировать действия, распределять ресурсы или определять доступ. Эта легитимация оказывается важнее, нежели наличие или отсутствие у них сознания, понимания или намерения.

Взаимоотношения ИА и людей составляют триаду аналитически различимых модальностей, структурирующих распределение видимости, ответственности и власти между участни-ками-людьми и машинами (Muniz, Santos, 2026):

• 1)    комплементарность (взаимодополняемость) : ИА расширяет возможности человека, не посягая на его авторитет в принятии окончательных решений. Наглядной иллюстрацией служат инструменты поддержки принятия решений в здравоохранении: в то время как ИА анализирует и синтезирует медицинские данные, предлагает варианты лечения, последнее слово остается за врачом, учитывающим те факторы, которые остаются вне охвата системы;

• 2)    замещение : результаты работы машины устанавливаются в качестве окончательного решения, наделенного институциональной силой. Человек соучаствует на предварительных этапах. Здесь остро проявляется проблема «множества рук», а с нею – и проблема «эпистемической непрозрачности» (epistemic opacity) при определении того, как было принято решение, и кто его принял. Иллюстрацией являются рекрутинговые сервисы на основе ИИ;

• 3)    совместное конструирование : результаты не могут быть однозначно приписаны ни одной стороне из-за итеративного переплетения вклада человека и машины. Непрозрачность касается определения не столько того, кто принял решение (как при замещении), сколько того, кто что внес. Это связано, среди прочего, с такой характеристикой современных СТС, как текучесть, т. е. подвижность центра принятия и реализации решений при невозможности его локализации в отдельном акторе (Глуховский и др., 2024). Обостряется проблема подотчетности, так как ослабляется презумпция единоличного авторства, а с нею подрывается и бесспорность вменения ответственности. Иллюстрацией являются современные творческие практики.

Эти три модальности не сводятся к разным вариациям интенсивности одного и того же процесса; каждая из них различным образом реорганизует агентность, непрозрачность и ответственность (Muniz, Santos, 2026: 11).

В этих условиях возникает вопрос: «Как проектировать, регулировать и оценивать социотех-нические системы таким образом, чтобы ответственность оставалась политически определяемой, институционально отслеживаемой и практически обеспечиваемой?» (Muniz, Santos, 2026: 11).

Классические модели, коренящиеся в инструментализме, в основе которого лежит дуализм технологий и человека, предполагают либо полный контроль человека и его ответственность за результаты функционирования технологий («человек в цикле»), либо его полное исключение («человек вне цикла»), и не отражают особость современных СТС.

По Лучано Флориди и Джеффу Сандерсу, моральность (на которой зиждется ответственность) искусственных сущностей проистекает из их агентности (Floridi, Sanders, 2004: 349), которая, в отличие от человеческих существ, обусловлена наличием не сознания, свободы воли и интенциональности (это, согласно классификации Дж. Мура (Moor, 2006), уровень полного морального агента), а автономности, интерактивности и адаптивности (применительно к классификации Дж. Мура, это уровень явного морального агента). Так что ИА не нужно быть полноценным моральным агентом для того, чтобы совершать морально значимые действия, а значит, быть субъектом подотчетности. В этом заявлении отражается объектно-ориентированный дискурс морали, выдвинутый Лучано Флориди в противовес субъектно-ориентированному антропоцентрическому дискурсу морали, сосредоточенному на намерениях субъекта (Floridi, 2013).

Как следствие – ответственность распределяется между всеми акторами – людьми и технологиями, поскольку без их совместного участия результат был бы невозможен (Глуховский и др., 2024). Проблема в том, что исследователи склонны пренебрегать неоднородностью подобного рода распределения (не только ответственности, но и власти, и непрозрачности). Сила же опера-ционализованной Вандером Мунизом и Эбидой Сантос диагностической триады заключается в том, что она показывает: такое распределение не является равномерным, а зависит от принадлежности к той или иной модальности и определяет недостаточность и неправомерность единых нормативных решений (Muniz, Santos, 2026).

Понимание СТС вводится в контекст постантропологического мышления: человеческое не отрицается, а переопределяется. Человек лишается привилегированной позиции венца творения, центра мироздания и смыслополагания. Технологии, со своей стороны, могут выступать как в роли катализатора человеческого в человеке, так и, напротив, в роли ингибитора, препятствия для его раскрытия.

Изменяется отношение и к технологиям, их статусу: от наивного инструментализма (в терминологии Марка Кокельберга (Coeckelbergh, 2022)), по которому любые технологии – не более чем инструменты (так как ИА, независимо от их автономности, разумности, интерактивности, являются философскими «зомби», выполняющими действия без осознания того, чтó и для чего они собственно делают), к некритичному постгуманизму (Coeckelbergh, 2022), который, в отличие от традиционного гуманизма с его антропоцентризмом, включает в круг онтологических и моральных интересов нелюдей (ИА, животных) (Гилязова, Замощанская, 2025: 13–14). Постгуманисты провозглашают необходимость отказа от иерархических, вертикальных отношений человека к Другому в пользу сетевых, горизонтальных отношений, а также побуждают пересекать границы и ставить под сомнение любые оппозиции, в том числе бинарную систему человек – технология.

Подытоживая, можно отметить, что люди и технические системы в современных СТС перестают занимать четко обозначенные фиксированные позиции, а вынуждены постоянно переосмыслять и переопределять себя.

Заключение . В качестве заключения укажем, что в ходе исследования нами были выявлены ключевые проблемы СТС: определения границ системы, ее структурного наполнения, соотношения технической и социальной составляющих. Появление новых технологий усугубляет эти проблемы и привносит новые. Современные технологии, существенно меняющие логику взаимоотношений людей и ИА и приводящие к постантропологическому мышлению, апеллируют к необходимости разработки новых подходов к проектированию, регулированию и оценке СТС. Поэтому исследования и проектирование современных СТС идут в направлении отказа от упрощенного противопоставления человека и технологии в пользу гибридных конфигураций, где власть, авторитет, авторство, ответственность невозможно локализовать и зафиксировать в изолированных сущностях, в силу их распределенности по реляционным социотехническим сетям.