Религия как конституционная ценность: к вопросу о постсекулярном переходе

Процессы глобализации, миграции, цифровизации и изменения структуры общественных потребностей в XXI веке сопровождаются ростом значимости религиозных акторов в политико-правовом поле. Тем самым классическая модель светскости – французская «lalcite», при которой религиозность может быть исключительно индивидуальной [5, с. 161], утрачивает свои позиции единственного ориентира для развития демократического государства. Современные исследования ставят под сомнение универсальность секуляризации, подчеркивая множественность цивилизационных путей развития, тогда как постсекуляризм рассматривается как естественный результат глобальных трансформаций общественного сознания [8, с. 95–96] – своеобразный ответ на конфликт между секулярными и религиозными культурными детерминантами. Подобный конфликт способен привести к появлению в праве противоречий в области реализации свободы совести и вероисповедания [1, с. 173].

Озвученная трансформация находит свое отражение в поиске новых ценностных оснований конституционного права. При этом понятие «конституционный постсекуляризм» на сегодняшний день отсутствует в правовом поле, однако можно утверждать о необходимости его введения в рамках изучения трансформации конституционно-правовых институтов и отношений.

Постсекуляризм в XXI веке следует рассматривать в рамках конструктивистской парадигмы – государство и право являются социальными институтами, а на содержание понятий в конкретный исторический период влияет доминирующая в этот отрезок времени система ценностей, что, с одной стороны, означает влияние социума на принимаемые государственной властью нормы права, а с дру- гой – принятие норм позитивного права в целях искусственного конструирования определенных паттернов правовых отношений [2, с. 8–9].

Россия все чаще описывается как особый вид цивилизации, на формирование которого колоссальное влияние оказало православие [4]. Этим продиктован выбор стран для проведения сравнительно-правового анализа в данной статье – все четыре государства (Бразилия, Швеция, Дания и Россия) являются христианскими цивилизациями, находящимися в процессе десекуляризации, где постсекуляризм выступает в качестве основы изменения прав человека, пределы которых теперь определяются новыми ценностными ориентирами – в публичном праве происходит постсекулярный поворот и религиозная свобода превращается в системообразующее звено. Такая трансформация в государствах со сложным этническим и конфессиональным составом требует выработки новых правовых инструментов и механизмов, способных поддерживать баланс интересов всех граждан. Для нивелирования рисков дальнейшей постсекулярной трансформации, сопровождаемой усилением роли религии и традиционных духовно-нравственных ценностей в нациострои-тельстве, может быть применен трансцивилизационный подход, разработанный Осуаки Я. [18, с. 19–57, 167, 292, 313, 481–484] в целях переосмысления права с учетом культурных особенностей, что особенно актуально для стран с многоконфессиональным составом, где объединяющей основой должно стать определение универсальных для всех ценностей, отражающих фундаментальные права человека [18].

Для христианских цивилизаций, к коим относятся Россия, Дания, Швеция и Бразилия, одной из таких ценностей является религия, более того, она получила в них свое конституционное оформление.

Так, ст. 4 Закона «О престолонаследова-нии», входящего в Основной закон Швеции, предусматривает, что монарх «всегда должен придерживаться чистого евангельского учения», а в преамбуле данного акта указано, что главой Швеции король является «Божьей милостью». Данные положения указывают на важность традиционной для королевства разновидности христианства, подчеркивая ее культурную и историческую ценность.

Аналогичную статью, отражающую историческую связь государства и церкви, можно найти и в Конституции Дании. «Божьей милостью» монарх возглавляет государство, как указано в преамбуле Основного закона от 5 июня 1953 г. № 169. В соответствии с ст. 6 гл. 2 король или королева могут принадлежать только к евангелическо-лютеранской церкви, а ст. 4 закрепляет за Церковью Дании статус «народной».

Упоминание Бога содержится и в Конституции Бразилии, преамбула которой гласит, что Основной закон провозглашен «под защитой Бога». Б. Мело, Х. Э. П. Филхо и Р. А. Фирес задаются вопросом, не означает ли это, что свобода вероисповедания гарантируется только христианам и выделяют три противоположных точки зрения на данную проблему в бразильской правовой науке: 1) включение Бога в преамбулу должно рассматриваться как «политическое и культурное выражение», не имеющее юридической силы; 2) положения преамбулы - это герменевтический элемент, влияющий на толкование и применение положений Конституции, отражающий намерения и цели законодателя, разрешающий потенциальные конфликты или двусмысленности в тексте; 3) данное положение формулирует высшие ценности общества, имеет конституционное значение и должно считаться источником юридических прав и обязанностей [16].

В России религия также включена в Конституцию ч. 2 ст. 67.1. В толковании предпосылок данной поправки особо интересен подход Н. С. Коневой - не только общество может предлагать государству новые ценности или новое смысловое наполнение ценностей, но и государство - обществу, но отсутствие диалога между ними при конституционализации традиционных ценностей, которые не являются объективной категорией, недопусти- мо, поскольку в таком случае это будет происходить без учета факторов развития общества [6, с. 17-18].

Таким образом, религия как конституционная ценность представляет собой охраняемую государством социально-культурную категорию, закрепление которой не означает отказа от светскости или свободы совести, а отражает признание ее исторической и мировоззренческой роли. Вместе с тем сохраняются риски нарушения баланса светскости, конфессионального доминирования и противоречий в праве.

В то же время придание религии статуса конституционной ценности создает необходимость в пересмотре прежнего, продиктованного секулярной парадигмой развития законодательства, баланса между правом на свободу совести и вероисповедания и другими правами и свободами человека, что обусловлено постоянным усложнением их взаимодействия друг с другом. Особое внимание здесь следует уделить тому, что не приобретает ли свобода совести и вероисповедания статус квазиконституционной нормы в условиях, когда в государстве конституционно закреплен его постсекулярный характер, поскольку переход от светского к постсекулярному происходит через этап секуляризации, что не может не вызывать определенных конфликтов, связанных с пониманием границ права на свободу совести и вероисповедания как непосредственно в самом обществе, так и на стадии правоприменения, что обусловлено историческими особенностями развития права. Говоря о рисках, связанных с трансформацией границ права на свободу совести и вероисповедания, в первую очередь необходимо обратиться к принятой Советом Безопасности ООН резолюции от 14 июня 2023 г. S/RES/2686 «Поддержание международного мира и безопасности», осуждающую нападения, совершаемые на религиозные места, объекты и святыни и признающую, что язык ненависти, ксенофобия, дискриминация и акты экстремизма способны как провоцировать новые, так и усугублять уже существующие международные и межконфессиональные конфликты. Датский законодатель предпочел последовать рекомендациям Совета Безопасности ООН и внес соответствующие изменения в Особую часть Уголовного кодекса Дания (Закон от 15 апреля 1930 г. № 126), приняв 7 декабря 2023 г. поправку L 65 к ст. 110, тем самым криминализировав оскорбление чувств верующих, а именно — «ненадлежащее обращение с текстами или объектами, имеющими важное религиозное значение для признанной религиозной организации». Швеция от подобных поправок воздержалась, но, тем не менее, шведское Министерство юстиции уточняет, что свобода выражения мнений, свобода информации и свобода демонстраций хоть и являются столпами государственного строя королевства, это не означает вседозволенность, так как данные свободы не распространяются на публичное разжигание ненависти по этническому и религиозному признакам, к проявлениям которых, однако, не относится «выражение мнений, которые бросают вызов религиозным посланиям или могут быть восприняты верующими как оскорбительные» [14].

В конституционной доктрине Бразилии право на свободу вероисповедания имеет черты фундаментального. Указывая на исторические особенности формирования бразильского законодательства, Р. П. Маседо Жуниор даже обвиняет текущую правоприменительную практику в «отмене свободы выражения мнения во имя принципов достоинства человеческой личности и судебного равенства» [15]. То есть, в проблеме поиска баланса прав и ценностей судебные органы зачастую отдают предпочтение защите права на свободу совести и вероисповедания, но не свободе выражения мнений, хотя оба правовых института имеют конституционное закрепление. С этими выводами не согласны Ферраз Перейра П. и да Сильва Мораес А. Х. Л., в своем новейшем исследовании доказывающие, что именно рост религиозной нетерпимости спровоцировал трансформацию конституционных гарантий и что бразильская правоприменительная практика по-прежнему сталкивается с культурными и институциональными проблемами, которые препятствуют эффективной борьбе с религиозной дискриминацией по отношению к уязвимым группам населения [17, с. 3651]. И, действительно, положения ст. 4 и 9 Конституции ФРБ гарантируют всем гражданам свободу выражения мнений и свободу творчества. Но, как и в случае с Данией и Швецией, речь не идет об абсолюте. Здесь совершенно справедливо утверждение о том, что на недопустимость его возникновения должны быть направлены дополнительные усилия со стороны правоприменительной практики, исключающей идеологическое толкование в ущерб законным правам и интересам граждан. Более того, бразильские правоведы полагают, что такое толкование границ свободы совести и вероисповедания противоречит самому духу Бразильской Конституции, ориентированному не на американские ценности со свободой слова как системообразующей, а на европейские, согласно которым свобода совести и вероисповедания должна охраняться как элемент достоинства личности [13].

Российской Федерации также близок достоинство-ориентированный подход к определению границ прав человека. В ст. 21 Конституции РФ закреплено, что достоинство личности охраняется государством и ничто не может быть основанием для его умаления, в то время как ст. 2 провозглашает высшей ценностью человека, его права и свободы. Являясь светским, многонациональным и многоконфессиональным государством, Россия видит в основе укрепления единства нации взаимное понимание и уважение в вопросах реализации данного права, что закреплено в преамбуле ФЗ от 26 сентября 1997 г. № 125-ФЗ «О свободе совести и о религиозных объединениях». При этом Россия относится к странам с высоким индексом враждебности к религии, а приобретающий актуальность вопрос о запрете ношения религиозной одежды в общественных местах, может привести к маргинализации отдельных групп населения, даже если он направлен на защиту самих верующих [3, с. 47-49]. В качестве реакционных мер приняты положения ст. 5.26 КоАП РФ и ст. 148 УК РФ, предусматривающие ответственность за оскорбление чувств верующих и нарушение свободы совести и вероисповедания, определяющие границы свободы слова и выражения мнений диффамацией религии и правами верующих. Как и для Бразилии, для России невозможно возведение в абсолют свободы слова и выражения мнений - их границы определены установлением запрета пропаганды социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства. Не может быть возведена в абсолют и свобода совести как право субъекта определять должное поведение в религиозной сфере и отношение к религии, злоупотребление которой может приводить к возникновению угрозы религиозной безопасности, а чрезмерное ее ограничение - к моральной деградации населе- ния [8]. Однако в отечественной правовой науке обращается внимание на расширение границ свободы вероисповедания по отношению к другим правам и свободам человека. В качестве примера приводится возникновение коллизии между свободой совести и свободой слова, свободой совести и свободой творчества, в частности – положения ст. 9 «Основ законодательства Российской Федерации о культуре» (утв. ВС РФ 9 октября 1992 г. № 3612-1), согласно которым «права человека в области культурной деятельности приоритетны по отношению к правам в этой области государства и любых его структур, общественных и национальных движений, политических партий, этнических общностей, этно-конфессиональных групп и религиозных организаций, профессиональных и иных объединений», которые в современной России стали ограничиваться эмоциональным состоянием отдельной группы людей, связанным с переживанием утраты определенных субъективных смыслов [9]. С одной стороны, такой подход определен историческими предпосылками [10], с другой – Россия – светское государство, и установление ответственности за богохульство будет стимулировать появление предпочтения какой-либо религии или религиям, что означает необходимость разработки механизмов противодействия конфессиональному доминированию [11]. Несоблюдение же такого баланса способно вызвать раскол общества на противоборствующие социальные группы [12].

Полученные результаты указывают, что конституционный постсекуляризм – это политико-правовая парадигма государства, выработанная в ответ на изменение потребностей населения в целях укрепления национального единства, характеризующаяся интеграцией религиозных и светских элементов в конституционное устройство. Будучи элементом на-ционалстроительства, данная парадигма сохраняет принцип отделения церкви от госу- дарства, но при этом развивает взаимодействие между государственными органами и религиозными организациями в интересах общества.

Перечисленное позволяет выделить следующие признаки конституционного постсекуляризма: 1) конституционные гарантии свободы совести и вероисповедания; 2) религиозные организации выступают в качестве полноценного участника публичного пространства; 3) взаимодействие между государством и религиозные организациями с сохранением суверенитета сторон; 4) чувства верующих являются объектом административно- и уголовно-правовой охраны; 5) смещение государственных приоритетов развития национального законодательства в сторону духовно-нравственных ценностей.

На основании озвученного также можно сформулировать принципы конституционного постсекуляризма как новой модели взаимодействия религии и государства. Таковыми являются: 1) конституционное признание религиозного многообразия; 2) конституционная гарантия права на свободу совести и вероисповедания, в том числе, права не исповедовать никакой религии; 3) нормативное оформление взаимодействия государства и религиозных организаций во имя интересов населения; 4) равенство всех религий перед законом; 5) нормативное обеспечение недопустимости дискриминации по религиозному признаку; 6) законодательное закрепление особой роли религии в жизни общества и государства.

Дальнейшее развитие постсекуляризма как модели государственно-конфессиональных отношений требует ее концептуального осмысления с опорой на трансцивилизационный подход как естественный вектор эволюции права [18], обеспечивающий равноправный диалог культур в условиях многонационального и многоконфессионального общества.