«Сверхсмертность» в Северокавказском регионе России в 1932–1933 гг.

В современной историографии Северокавказский регион (в 1932 г – Северо-Кавказский край, разукрупненный в 1934 г. на Азово-Черноморский и Северо-Кавказский края) указывается как наиболее пострадавший от голода 1932–33 гг. При этом оценки «избыточной» смертности («сверхсмертности») отличаются как подходами к оценке, так и ее величинами.

Так Р. Конквест ее постулировал как около 1 млн. чел. Приведший эту цифру Е.Н. Осколков писал, что западные исследователи полагают ее преувеличенной (Осколков, 1991: 80). Но именно эта величина потерь приводится Н.А. Ивницким (Ивницкий, 2009: 224) и в монографии «Население России в ХХ веке» (Население…, 2000: 275), а также в некоторых региональных исследованиях (Кропачев, 2009: 80; Ракачева, 2011: 93; Токарева, 2014: 23), иногда с оговоркой, что это предположение на основе косвенных данных (Ракачев, 2012: 134). Сам Е.Н. Осколков избыточную смертность на Северном Кавказе оценивает за июнь 1932 – декабрь 1933 гг. как 350 тыс. чел. (4 % населения) (Осколков, 1995: 119). Методика оценки им не обсуждается.

Оценки базируются на данных переписей населения. В.Б. Жиромская указывает на убыль сельского населения между переписями 1926 и 1937 гг. 20,8 % в Азово-Черноморском крае и 15,3 % в Северо-Кавказском крае (Жиромская, 2012: 652). В.В. Кондрашин пишет о сокращении сельского населения Северного Кавказа между переписями 1926 и 1937 гг. на 20,4 % (Кондрашин, 2014: 283). Он же указывает, что по данным сельскохозяйственного налога: с 1.01.1933 г. по 1.01.1935 г. численность сельского населения сократилась в Азово-Черноморском крае на 22 % и Северо-Кавказском – на 10 % (Кондрашин, 2014: 285). Однако еще в 1933 г. начальник сектора населения и здравоохранения Центрального управления народно-хозяйственного учета (ЦУНХУ) СССР С. Каплун писал, что данные налогового учета не обеспечивают полноту учета, отражают результаты миграции и не могут использоваться в оценках населения1.

Также оценки выполняются исходя из статистической отчетности ЦУНХУ СССР. Так, Е.А. Осокина указывает на убыль городского населения Северо-Кавказского края: 63,8 (63,9) тыс. чел., и сельского – 214 (227,1) тыс. чел. (Осокина, 1991: 19–20). Р. Дэвис и С. Уиткрофт по отчетам ЦУНХУ СССР2 и средней смертности за 1927–29 гг. рассчитывают «избыточную» смертность на Северном Кавказе: в 1932 г. – 0,04 и в 1933 г. – 0,27 млн. человек (Дэвис и Уиткрофт, 2011: 432). С.А. Нефедов на основе этих же данных и средней смертности в 1930–31 гг. оценивает потери в 1932–1933 гг. в 261 тыс. чел. или 2,8 % населения (Нефедов, 2017: 270). В.В. Кондрашин, рассматривая динамику смертности за 1932–33 гг. и исходя из среднемесячного числа умерших за первое полугодие 1932 г., оценивает «сверхсмертность» за июнь 1932 – декабрь 1933 гг. в 350 тыс. чел. (4 % населения) (Кондрашин, 2018: 260), что совпадает с оценкой Е.Н. Осколкова.

Судя по всему, вся «сверхсмертность» авторами полагается «голодной», что, как правило, обосновывается исчерпанием запасов хлеба и других продуктов вследствие хлебозаготовок. Как такое исчерпание возможно в летне-осенние периоды 1932 и 1933 гг. во время уборочных, не обсуждается.

Н.Н. Назаренко и А.В. Башкин рассматривают региональную статистическую отчетность. На основе годовых разработок УНХУ Азово-Черноморского и Северо-Кавказского края 1934 г. (за предыдущий год) и отчетов ЦУНХУ СССР указывается «сверхсмертность» 202,5 тыс. чел. по данным динамики смертей 1932–33 гг. и 280 тыс. чел. по тренду смертности 1927–37 гг. (Назаренко и Башкин, 2022: 196–197).

В региональных публикациях, как правило, приводят оценки Е.Н. Осколкова и В.В. Кондрашина (Кропачев, 2009: 80; Осадченко и Руднева, 2012: 97; Гадицкая, 2018: 46), Е.А. Осокиной и Р. Дэвиса и С. Уиткрофта (Чернопицкий, 2002: 32; Ракачев, 2012: 134; Семенько и Панарина, 2021: 101).

Также используется «реконструкция демографических рядов», когда берутся скорректированные данные численности населения переписей 1926, 37 и 39 гг. по регионам, после чего по данным естественного (рождаемость и смертность) и механического (миграции) движения населения пошагово рассчитывается численность населения за каждый год и выполняются корректировки годовой численности и движения населения с целью «подгонки» результата моделирования к данным переписей. Согласно такой «реконструкции», «прямые потери» в виде «сверхсмертности от голода» по «субрегионам» «Краснодарский край» и «Северный Кавказ» за 1932– 34 гг. оцениваются как 141,2 (164,3 на селе) и 76,0 (84,5 на селе) на 1000 населения, соответственно (Levchuk et al., 2020: 7; Wolowyna, 2020: 9).

Выделение в анализе не существовавшего в 1932–33 гг. «субрегиона» (Краснодарский край административно выделен в 1937 г.), что повлекло определение никогда не существовавшего в представленных границах субрегиона «Северный Кавказ», выглядит как попытка обосновать этническую компоненту голода 1932–33 гг. на Северном Кавказе (в украинском сообществе Кубань декларируется «этнической украинской» территорией). При этом численность населения и его движение УНХУ определялись в существовавших на отчетный момент административных границах, что ставит вопрос корректности расчетов для субрегионов, особенно миграций. Также такие реконструкции связаны с большим количеством допущений и поправок в модели на их основе, что вызывает вопросы корректности таких искусственных цифровых рядов. Отчетные же данные краевых УНХУ за 1933 г. показывают смертность в границах 1934 г. Азово-Черноморского края 56,3 (на селе 64,5) на 1000 населения и в границах Северо-Кавказского края – 76,2 (84,2) на 1000 населения1, что абсолютно не согласуется с приведенными выше оценками «потерь».

Таким образом, имеющиеся в историографии оценки «сверхсмертности» населения Северокавказского региона РСФСР в 1932–33 гг. вызывают вопросы методики расчета, корректности использованных методов и их интерпретации. Соответственно, целью данной работы является оценка «сверхсмертности» в Северокавказском регионе в 1932–33 гг. по данным статистической отчетности помесячного учета числа умерших местных (краевых) управлений статистического учета (УНХУ).

В работе использованы общенаучные методы историзма, научного сравнения, анализа, синтеза и типологизации, а также методологические подходы современной теоретической демографии и методы демографической статистики.

Источниковой базой исследования являлись сохранившиеся в фонде Центрального статистического управления СССР описи дел постоянного хранения 1932–1950 гг. Российского государственного архива экономики (РГАЭ), отчеты ЦУНХУ СССР и УНХУ северокавказских краев на основе годовых разработок естественного движения населения (отчеты представляют собой заполненные от руки таблицы), а также изданные типографским способом официальные статистические данные о численности населения СССР и о ходе сельскохозяйственных кампаний за рассмотренный период.

За основу взяты помесячные величины зарегистрированного числа умерших за 1932–33 г. Как источник данных по общему числу умерших взяты сводные таблицы числа умерших за 1932 и 1933 гг., подготовленные ЦУНХУ СССР.2 Для 1932 г. они сопоставляются с помесячным числом смертей в Северо-Кавказском крае в границах 1932 г.3, а для 1933 г. – помесячным числом смертей по Азово-Черноморскому и Северо-Кавказскому краям в границах 1934 г. (год отчета за 1933 г.) и Северо-Кавказского края в целом до разукрупнения4, совпадающие также и с отчетами по форме 1-а УНХУ Азово-Черноморского5 и Северо-Кавказского (1934 г.)6 краев.

По указанным динамическим рядам и среднегодовой численности населения, попавшего в отчеты 1932 г.7 и 1933 г.,8 рассчитывалось ежемесячное число умерших на 1000 (‰) городского и сельского населения. Это позволяет нивелировать проблему неполноты учета, получить сопоставимые ряды городского и сельского населения для всех месяцев и минимальную месячную смертность за рассмотренный период. Для расчета прямых потерь взята официальная численность населения северокавказских краев на 1 января 1933 г. (с национальными автономными областями, без Дагестанской АССР) (Административно-территориальное…, 1934: 108–115), которая превышает среднегодовую численность населения за 1932 и 1933 гг., в связи с чем полученная оценка может быть завышенной.

Смертность на 1000 чел. (‰) городского населения Северного Кавказа в январе-феврале 1932 г. низкая (1,3 ‰) с небольшим ростом в марте-апреле и снижением в мае (рис. 1). В сельской местности в 1932 г. смертность остается практически стабильной (1,3 ‰) с января по июнь (рис. 2). Таким образом, в первом полугодии 1932 г. динамика смертности не указывает на какой-либо демографический кризис и не сопоставляется с мнением о катастрофическом голоде, а мартовский рост смертей в городах порядка 0,8 ‰ (около 2 тыс. чел.), вероятно, связан с сезонной смертностью от заболеваний.

Рис 1 . Динамика смертности в городах Северного Кавказа в 1932–1933 гг., ‰.¹

Fig. 1 . Changes over Time in Mortality Rates in the North Caucasus Region in 1932–1933

Рис 2 . Динамика смертности на селе Северного Кавказа в 1932–1933 гг.

Fig. 2 . Changes over Time in the Mortality Rates in the North Caucasus Region in 1932–1933

Рост смертности начинается летом 1932 г.: в городах резко с июня с пиком в июле, а в сельской местности с июля с меньшим пиком в сентябре-октябре, после чего смертность к ноябрю падает. Голодом этот рост объясняться не может, поскольку с начала июля в регионе уже шли обмолоты зерновых,1 соответственно, даже при начавшихся хлебозаготовках и с учетом созревания раннелетних культур, продовольствие на селе было. Динамика смертности, скорее, указывает на вспышку летней заболеваемости, резко проявившуюся и быстро купированную в городах и, позднее, «привезенную» в сельскую местность, где она проявилась в меньшей степени. Но к 1933 г., несмотря на падение числа смертей, смертность оставалась несколько выше, чем в начале 1932 г., особенно в городах.

Таким образом, динамика смертности городского и сельского населения Северного Кавказа в 1932 г., несмотря на некоторые отличия, является сходной, не указывает на демографический кризис, а также этноцид или социоцид (уничтожение крестьянства или казачества) голодом и может объясняться сезонной заболеваемостью.

В 1933 г. ситуация резко меняется: с февраля 1933 г. одновременно и в городах, и в сельской местности смертность резко начинает расти до катастрофического апрельского пика. За три месяца смертность выросла в городах в 2,5–3,0 раза, а в сельской местности – в 6–7 раз. После чего с мая 1933 г. смертность начинает снижаться, возвращаясь к уровню начала 1933 г., к октябрю в городах и ноябрю в сельской местности.

Такая синхронная динамика в регионе исключает социальную компоненту (социоцид или плановое уничтожение сельского населения). Также характер кривых смертности ставит под сомнение голод как единственную причину, поскольку продовольствие шло из села в города, соответственно, смерти от голода в городах и сельской местности должны начаться в разное время – либо раньше на селе, если продовольствие активно вывозилось из села, либо в городах, полностью зависимых от поставок продовольствия. Характер кривой напоминает вспышку острозаразного инфекционного заболевания, сильнее проявившуюся в сельской местности из-за проблемы медицинского обеспечения, но более затяжную в городах в связи с активной миграцией заболевших. Косвенно это подтверждают спецсообщения ОГПУ об эпидемии тифа в районах Северного Кавказа в марте 1933 г. («Совершенно секретно» …, 2017: 381–382). Е.Н. Осколков также пишет об эпидемии тифа среди большого числа беженцев на северокавказских железнодорожных станциях и полустанках (Осколков, 1991: 76).

Голодная компонента не исключается, поскольку на селе резкое падение смертности начинается с мая (в 2 раза до июня и в 3 – до августа) во время активного хода посевной кампании (в Северокавказском регионе она началась в марте 1933 г.2). Возможно, на Северном Кавказе голод совпал не только с сезонным ростом смертей в городах, но и с «завезенной» в регион эпидемией, что и определило резкий краткосрочный пик катастрофической смертности с последующим «эхом» в виде меньшего ее снижения в городах в связи с миграциями заболевших и носителей инфекции.

Определяются и региональные особенности динамики смертности. Резкий высокий пик, идентичный сельскому, но с меньшими, по сравнению с сельскими величинами, был в городах Азово-Черноморского края (современная Ростовская область и Краснодарский край), что, вероятно, связано с высокой урбанизацией региона и лучшей развитостью железных дорог. В СевероКавказском (1934 г.) крае (современный Ставропольский край с республиками Северного Кавказа без Дагестана) с марта 1933 г. рост смертей в городах замедляется с пиком в июне, когда на западе Северного Кавказа в городах смертность уже два месяца как снижалась. Такая специфика может объясняться как продовольственным кризисом, так и разными путями проникновения и распространения эпидемии, а также меньшей урбанизацией и меньшим количеством железных дорог на востоке региона в рассмотренный период. В городах Азово-Черноморского края (современные Ростовская область и Краснодарский край, в Адыгее в 1933 г. городского населения, по отчету 1-а, не было) максимальная (по сравнению с началом 1932 г.) «сверхсмертность» за февраль – октябрь 1933 г. составила 27,3 ‰ (около 45 тыс. чел.), в городах Северо-Кавказского (1934 г.) края – 21,8 ‰ (около 14 тыс. чел.). Такая катастрофическая городская «сверхсмертность» во всем регионе исключает социальную и этническую компоненту.

Характер кривой, так и величины сельской смертности (см. рис. 2), подтверждаемые документально, резко отличаются от «реконструкции» зарубежных авторов (Wolowyna, 2020: 12). Так, динамические ряды смертности на селе Азово-Черноморского и Северо-Кавказского (1934 г.) краев и всего Северного Кавказа (рис. 2) идентичные с апрельскими пиками и самой высокой смертностью в восточной части (Ставрополье). В реконструкции кривая потерь «Краснодарского края» сопоставляется с рассчитанной на основе учтенных смертей, но для виртуального «Северного Кавказа» резко отличается, напоминая динамику смертности в городах Северо-Кавказского

(1934 г.) края (рис. 1). Это ставит вопрос об используемых документальных источниках (в публикации их нет, а под диаграммой указано «авторские расчеты») и адекватности моделирования с выделением виртуальных «субъединиц».

Максимальный апрельский пик потерь в «Краснодарском крае» указан как 350 чел. на 1000 населения. При рассмотрении формулы расчета (Wolowyna, 2020: 11) не обсуждается, зачем величины умножались на 12. Смысл такого приведения относительной месячной смертности к годовым показателям (кроме предположительного искусственного визуального завышения «потерь») при сопоставлении месячных величин не очевиден. При этом в таблице (Wolowyna, 2020: 18) для «Краснодарского края» и «Северного Кавказа» относительные показатели, судя по всему, на 12 не умножаются, хотя и завышены в несколько раз по сравнению с документально подтвержденными (рис. 2). В связи с этим остается неясным, какова была оценочная месячная смертность населения в целом. Судя по заголовку рис. 5 (Wolowyna, 2020: 12), авторы рассматривают только «потери» («losses»). Кроме того, неясно, с какой именно численностью населения соотносились показатели смертности и «потерь», поскольку этот параметр имеет принципиальное значение: при большей численности населения потери в расчете на 1000 человек будут ниже. Деление апрельского пика на 12 дает оценку «потерь» в сельской местности за апрель только в «Краснодарском крае» 29,2 ‰, что превышает документально подтвержденную общую зарегистрированную в апреле в сельской местности смертность в Азово-Черноморском крае (11,5 ‰) и Северо-Кавказском крае (1934 г.) – 13,4‰, а также в регионе в целом (12,0 ‰) почти в три раза . Недоучетом такая разница не объясняется, поскольку документально подтвержденный (отчеты 1-а краевых УНХУ) недоучет на селе Северо-Кавказского края (1934 г.) около 40 %, а Азово-Черноморского – около 9 %¹. Такие несоответствия, скорее, указывают на неадекватность моделирования и «авторских расчетов».

В целом динамика смертности в сельской местности Северного Кавказа синхронна, различаются только пики – на востоке (преимущественно территория будущего Ставропольского края) он несколько выше. «Сверхсмертность» (по сравнению с началом 1932 г.) за период февраля – октября 1933 г. в Азово-Черноморском крае (с Адыгеей) – 44,6 ‰ (около 197 тыс. чел.), на территории будущего Ставрополья с республиками Северного Кавказа – 53,5 ‰ или около 122 тыс. чел. В большей степени пострадало население Ставрополья, где пик «сверхсмертности» и суммарные ее величины были выше. Такой характер смертности не сопоставляется с мнением о ее этнической и социальной компоненте. Иначе придется предположить, что сельских жителей Ставрополья по какой-то причине в большей степени «расказачивали» и «деукраинизировали» голодом по сравнению с Доном и Кубанью.

Таким образом, показатели смертности городского и сельского населения Северного Кавказа в 1932 г. не указывают на демографический кризис. В первом полугодии небольшой рост смертей был только в городах, что может объясняться сезонной заболеваемостью. Рост смертности был во втором полугодии 1932 г., в большей степени в городах, меньше – в сельской местности. Голодом этот рост не объясняется, а может быть связан с сезонной заболеваемостью, особенно в городах.

Демографическая катастрофа на Северном Кавказе началась с февраля 1933 г. одновременно в городах и сельской местности. На селе пик смертей был в апреле и гораздо выше, чем в городах, но в сельской местности смертность начала резко снижаться с началом активной посевной кампании. Кривые смертности на селе одинаковы по всему региону, однако пик выше на территории будущего Ставрополья. В городах высокая смертность была до середины лета с пиком в марте 1933 г. в городах Дона и Кубани, после чего она стала падать. В городах Ставрополья и национальных автономий смертность росла меньше с пиком в июле, после чего также стала снижаться.

Демографическая катастрофа городов, начавшаяся одновременно с сельской местностью и региональная специфика смертности исключают плановое избирательное уничтожение голодом сельского населения и искусственный голод по этническому принципу.

Характер кривых смертности указывает на ее эпидемическую природу и соответствует классической кривой вспышки острозаразных инфекций – резкий катастрофический пик смертности с последующим ее падением в связи с гибелью наиболее уязвимых групп населения и последующей локализацией, что требует уточнения по данным региональной медицинской статистики. Однако голод как один из ведущих факторов смертности весной 1933 г. исключать нельзя, в том числе и потому, что смертность в сельской местности резко падает во время посевной кампании.

Считаем, что было трагическое совпадение сезонного роста смертности с ростом голодных проявлений и занесением (возможно, неоднократно и несколькими независимыми маршрутами) в регион эпидемий, что в конечном итоге и вызвало краткосрочную демографическую катастрофу с последующим «эхом» повышенной смертности, более продолжительным в городах в связи с миграциями населения («завозом» заболеваемости и смертности мигрантами).

Вопрос, какая компонента является решающей, полагается открытым, поскольку голодание, безусловно, усугубляет течение болезней, но напрямую болезни, особенно инфекционные, связывать с голодом некорректно, поскольку первичными будут эпидемические факторы, а не социальноэкономические. Для оценки голодной и эпидемической компоненты необходимо сопоставление динамики заболеваемости по данным региональной медицинской статистики с динамикой смертности, а также анализ диагнозов и причин смертей по сохранившимся в архивах местных загсов книгам учета умерших.

В городах Северного Кавказа «сверхсмертность» за февраль – октябрь 1933 г. колебалась от 21,8 ‰ (Ставрополье и национальные автономии) до 27,3 ‰ (на Дону и Кубани) и всего оценивается как 59 тыс. чел. В сельской местности Северного Кавказа колебалась от 44,6 ‰ на Дону и Кубани до 53,5 ‰ преимущественно в Ставрополье, всего – 319 тыс. чел.