Трансформация уголовно-правовой науки

Funding: Independent work.

О взаимосвязи социальных трансформаций и науки : теоретические пояснения .

С теми или иными разночтениями, уголовноправовая наука традиционно понимается как «система знаний (взглядов, идей, представлений) об уголовном праве как явлении социальной жизни в его возникновении, развитии и выполняемой им роли в качестве регулятора общественных отношений» [1, с. 166]. Это определение в целом не вызывает возражений, хотя понятие «знание» и не полностью совпадает с понятием «научное знание», о чем убедительно писал А.Э. Жалинский [2, с. 460–463].

Вместе с тем, представляется, что оно отражает только один аспект анализируемого феномена – «знаниевый», тот, что связан с результатами функционирования науки. Сам процесс «функционирования» при этом остается за пределами дефиниции, а следовательно, и науковедческого анализа. Акцентированное внимание на него обратил А.Э. Жалинский, когда писал о научной деятельности как институциональном процессе, в рамках которого происходит получение научного продукта коммуницирующими научными институтами и научными кадрами1.

С учетом этого, наука в самом общем и недета-лизированном виде может быть описана и исследована как с институциональной точки зрения (в качестве совокупности людей, институтов, их деятельности в различных формах, организации, коммуникации и пр.) и с точки зрения «знание-вой» (как система научной информации об уголовном праве). Такое различение представляется крайне важным в свете обсуждения проблем трансформации уголовно-правовой науки, поскольку причины, механизмы и последствия изменений в каждом из этих направлений ее понимания будут существенно различаться.

Даже взятая в самом общем виде связь социальных трансформаций и трансформации уголовно-правовой науки свидетельствует о том, что:

– развитие науки как таковой может стимулировать социальные трансформации (в качестве примера достаточно упомянуть NBIC-технологии и их влияние на социальные процессы);

– развитие науки в целом может способствовать трансформации уголовно-правового знания (этот процесс можно наблюдать, в частности, на примере развития учений об ограниченной вменяемости, обсуждении вопроса о конструкции ответственности за преступления, совершаемые посредством использования искусственного интеллекта и пр.);

– социальные трансформации могут оказывать влияние на институциональный дизайн науки вообще и уголовно-правовой науки в частности (иллюстрацией здесь могут служить, например, создание тех или иных институтов, стимулирование или, напротив, ограничение международных научных контактов и т.п.);

– изменения институциональной основы уголовно-правовой науки оказывают существенное влияние на научное знание (здесь и вопросы качества научных исследований, и формирование приоритетной тематики и пр.);

– социальные трансформации, которые приводят к изменению в системе права, также корректируют уголовно-правовое знание за счет изменения предмета уголовно-правового изучения;

– наконец, социальные трансформации могут оказывать прямое непосредственное влияние на систему уголовно-правового знания.

Не в наших возможностях в рамках настоящей публикации осветить весь спектр представленных связей и зависимостей. Каждая из них вполне достойна самостоятельного анализа. Мы же, следуя логике анализа влияния социальных трансформаций на науку уголовного права, обратим внимание лишь на один аспект темы, а именно – непосредственное влияние социальных трансформаций на систему научного знания и связанный с этим процесс трансформации самой уголовно-правовой науки.

Одним из значимых аспектов самопознания науки, образующим вполне самостоятельный предмет исследования, выступает проблема трансформаций уголовно-правовой науки.

Обсуждение .

Общеизвестно, что предмет уголовно-правовой науки закономерным образом связан с феноменом права, а потому его трансформации по определению не могут не затронуть корреспондирующую область социального знания. В связи с этим, полагаем не просто оправданным, но и крайне необходимым поставить вопросы о том, как социальные и правовые трансформации от- ражаются на уголовно-правовой науке, возникают ли в связи трансформации самой науки, и если да, то в чем они состоят, каков механизм их формирования и проявления?

Насколько мы можем судить, вопрос о трансформациях уголовно-правовой науки в нашей литературе специально не исследовался. Сознавая, что анализ трансформаций уголовноправовой науки и их связи с процессами изменения общественного устройства требует проведения масштабного (и не одного) исследования, мы обратим внимание в рамках настоящей публикации, во многом постановочной, лишь на отдельные, как представляется, наиболее значимые аспекты поднятой темы.

Трансформация системы уголовно-правового знания – феномен, по логике, вполне реальный и объективный, но, в силу ряда причин, крайне сложно поддающийся дефинированию (если поддается в принципе).

Во-первых, до настоящего времени остаются не вполне ясными содержание и границы предмета науки уголовного права, в первую очередь, в части взаимодействия уголовного права с уголовной политикой и уголовной социологией [3, с. 120–144].

Во-вторых, практически не обсуждается вопрос: Является ли наука уголовного права «чистой наукой» или наукой «прикладной», каково содержание и соотношение фундаментального (теоретического) и прикладного знания в ней?1

В-третьих, не является очевидным или определенным само понятие «система уголовноправовых знаний»: входят ли в нее и если входят, то какие принципы, понятия, категории, законы, теории, существуют и если да, то какие, уголовно-правовые школы (течения в науке)?

В силу этого, открытыми остаются вопросы: По каким изменениям и в какой именно части феномена уголовно-правовой науки можно судить о трансформациях в науке. Будет ли трансформацией изменение в научном обосновании правил квалификации того или иного отдельного преступления или вида преступлений? Считать ли трансформацией обоснование нового взгляда на краеугольные отраслевые понятия преступления и наказания? Связана ли трансформация с разработкой новых уголовно-правовых теорий или формированием новых уголовно-правовых школ? На эти вопросы у нас нет ответа.

Вместе с тем, отсутствие ответа не предполагает необходимости прекращения научного поиска. Один из возможных вариантов представления о трансформации науки может быть сформирован, если отталкиваться от понятия научной революции, обоснованного в известной работе Т. Куна. Научные революции рассматриваются им как «такие некумулятивные эпизоды развития науки, во время которых старая парадигма замещается целиком или частично новой парадигмой, несовместимой со старой». Под парадигмами автор подразумевал «признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений», а в качестве эквивалента понятия «замещение» использовал понятия «сдвиг», «преобразование», «трансформация». Замещение парадигм, согласно Т. Куну, есть процесс необратимый и невозвратный, «традиция нормальной науки, которая возникает после научной революции, не только несовместима, но часто фактически и несоизмерима с традицией, существовавшей до нее» [4, с. 17, 143, 151].

В качестве рабочей гипотезы можно высказать мысль о том, что между научной революцией в трактовке Т. Куна и трансформацией науки нет принципиально значимых различий. А поэтому есть основания для отождествления научной революции и этапа трансформации, кардинального, всестороннего, масштабного изменения фундаментального взгляда на предмет науки и на решение тех проблем, которые его составляют.

Вопрос о существовании и смене парадигм в уголовном праве фактически не исследован. В доступной нам литературе встретилось лишь две публикации, в которых использован сам термин «парадигма уголовного права». Так, И.Я. Гонтарь признает, что некоторые содержащиеся в теории уголовного права утверждения приобрели качество парадигм, которые «в течение длительного времени задают тон всем уголовно-правовым исследованиям». К числу таких парадигм он относит утверждения о том, что преступление общественно опасно и что наказывается именно преступление, а не преступник. Автор приходит к выводу о том, что эти парадигмы не отражают социальной реальности и нуждаются в переосмыслении, с учетом того, что в действительности наказанию подлежит преступник, свойством которого выступает общественная опасность [5, с. 140–149].

В работе А.А. Арутюнова парадигма уголовного права представляется как «суждения о природе и задачах уголовного права и предложения об уголовно-правовых мерах борьбы с преступностью через разработку уголовного законодатель

ства и формирование практики правоприменения». При этом автор выделяет следующие виды парадигмы:

• 1)    парадигма уголовно-правового подавления;

• 2)    символическая парадигма;

• 3)    парадигма бюрократического присвоения уголовного права (бизнес-парадигма);

• 4)    парадигма рационального использования уголовного закона как социального инструмента [6, с. 32–43].

При всей значимости этих попыток ввести в уголовно-правовой дискурс понятие «парадигма», несложно заметить, что авторские рассуждения едва ли могут претендовать на полноценное и всестороннее понимание этой проблемы (Это не упрек авторам, формат работы которых – научная статья – едва ли позволяет раскрыть тему полностью). Теоретическое понимание уголовноправовой парадигмы нуждается в дополнительном и специальном исследовании.

Как минимум, три вопроса возникают в связи с анализом представленных позиций.

Во-первых, можно ли считать уголовно-правовой парадигмой те или иные нормативные решения или же парадигма есть исключительно теоретический феномен, подчеркнуто научный взгляд на решение тех или иных отраслевых проблем?

Во-вторых, можно ли рассуждать о парадигмах в уголовном праве, игнорируя наличие парадиг-мальных установок в праве вообще, иными словами, могут ли существовать сугубо уголовноправовые парадигмы или же научные установки исследования уголовно-правовых проблем определяются общетеоретическим взглядом на право, правовыми парадигмами?

И, наконец, в-третьих, существуют ли в рамках уголовно-правовой науки несколько парадигм или же наука развивается в пределах одной парадигмы, которая со временем может меняться, иными словами, в чем отличие парадигмы от уголовно-правовой теории?

Не претендуя на всесторонний анализ, выскажем общее представление о том, что парадигма по природе своей есть нечто большее, чем теоретический подход к решению тех или иных отраслевых задач. В рамках одной парадигмы таких подходов может существовать великое множество. В равной мере смена парадигмы не может быть представлена в качестве простой теоретической реакции науки на изменения в содержании права. Парадигмы и их смена есть нечто большее.

В литературе по теории права высказано несколько позиций по поводу понимания парадигм применительно к области юридического знания. Согласно одной, весьма распространенной точке зрения, аналогом куновской парадигмы в юриспруденции выступает тип правопонимания как наиболее общее и концентрированное представление о сущности и назначении права, которое определяет предмет и метод соответствующей концепции права [7, с. 258–259; 8 с. 68–84; 9, с. 18–22]. «Тип правопонимания как парадигма познания права, – пишет В.В. Лапаева, – представляет собой теоретико-методологический подход к формированию образа права и к пониманию сущности права, который осуществляется с позиций того или иного теоретического видения проблемы в рамках определенной методологии анализа. Тот или иной тип правопонима-ния не только предоставляет в руки исследователя метод, но и в известном смысле очерчивает возможный круг вопросов и способов их постановки» [10, с. 28].

В соответствии со второй позицией, правовая парадигма представляет собой совокупность идеальных фрагментов правовой действительности (принципы познавательной деятельности, теоретические конструкции, ценностные установки, концептуальные воззрения и т.п.), используемых членами научного сообщества без сомнений и разногласий, составляющих основу его деятельности по приращению научных знаний, создающих определенное видение правовой реальности и в конечном счете детерминирующих эволюционную фазу формирования юридической системы, являющихся отражением «духа времени» [11, с. 6].

Наконец, третий подход предлагает различать виды правовых парадигм в зависимости от предметной области правовых исследований. Согласно ему, выделяются парадигма правового мышления, парадигма правопонимания, парадигма правовой догматики, парадигма правовой культуры, а также парадигма права. Последняя представляет собой органическое единство осознанных и неявных представлений (взглядов, убеждений) о праве, обществе, государстве и их взаимосвязи, основанных на данных представлениях ценностно-целевых установок, а также профессионального опыта (навыков, приемов и стандартов). Парадигма права разделяется всеми членами юридического сообщества или его подгруппой и объективируется в правовой науке и доктрине, законодательстве и практике правоприменения. При этом по сфере действия выделяются общая парадигма права, относящаяся к праву (правовой реальности) в целом, и специальные (локальные) парадигмы, относящиеся к правовым отраслям и институтам [12, с. 14].

На наш взгляд, каких-либо принципиальных противоречий между этими подходами не существует. В самом общем виде, пожалуй, не будет большой ошибкой признать, что:

• 1)    парадигма в праве есть определенный взгляд на понятие, содержание, функции и цели права в качестве социального регулятора;

• 2)    отраслевая уголовно-правовая парадигма существует как, наполненная предметным содержанием, вариация парадигмы права как такового;

• 3)    уголовно-правовая парадигма отражает взгляд на уголовное право в целом как на инструмент регулирования, но никак не на отдельные компоненты права, его нормы, институты, практику и пр.;

• 4)    допустимо существование множества уголовно-правовых парадигм, одна из которых в тот или иной момент времени может считаться господствующей.

Оценивая с этих (возможно, не до конца проработанных, а потому не исключено, и неточных) позиций развитие уголовно-правовой науки, нельзя пройти мимо высказанного современными исследователями мнения о том, что в науке уголовного права на протяжении всего ее существования не фиксируются «научные революции (в понимании Т. Куна)», отсутствуют «открытия, повлекшие кардинальную смену уголовноправовых теорий», что «научное развитие в данной области практически всегда проходило эволюционным путем» [13, с. 150].

Согласиться с ним и можно, и нельзя одновременно.

Во-первых, эволюционное развитие науки вовсе не исключает наличие в ней научных революций в куновском понимании этого слова. Логика научной революции предполагает, что новая парадигма всегда «зреет» в рамках господствующей и затем, не сразу, но постепенно вытесняет свою предшественницу.

Во-вторых, едва ли верно и то, что наука уголовного права не сделала ни одного «открытия». А.Ю. Кошелева не без оснований пишет, что к открытиям уголовного права следует отнести:

• – «преступление как особо вредное нарушение значимых в индивидуальном и общественном смысле ценностей;

  – виновность как критическое отношение лица, совершающего посягательство, к факту посягательства и причиняемому вреду;

  – вред, наступающий в каком-либо виде у личности и (или) значимой ценности;

  – эмпирическую причинную связь между действием (бездействием) посягающего лица и наступившим вредом;

  – закономерность большей опасности групповых посягательств по сравнению с односубъектными посягательствами и т.п.» [14, с. 164].

Другое дело, привели ли открытия в уголовноправовой науке к научной революции и можно ли, исходя из факта наличия и содержания этих открытий говорить о революциях в уголовноправовой науке.

Заметим, что открытия, о которых говорит А.Ю. Кошелева случились достаточно давно. Именно они в свое время сформировали современный образ уголовного права и задали теоретическую рамку для исследования уголовноправовых проблем. Эти открытия совпали по времени с формированием ведущих типов пра-вопонимания, прежде всего, позитивизмом. Во многом они могут рассматриваться как позитивистское осмысление уголовно-правовой действительности. И потому на определенном этапе истории такие открытия, действительно, формировали новую уголовно-правовую парадигму.

Однако каких-либо заметных новых прорывных открытий наука уголовного права не демонстрирует уже почти два века. А сложившиеся к сегодняшнему дню альтернативы и вариации юридического нормативизма как типа понимания права весьма слабо отражаются в содержании уголовно-правового знания. Это обстоятельство, видимо, дало основание А.В. Наумову утверждать, что «корни современного уголовного права лежат в идеях, выдвинутых в XVIII–XIX веках... Никакого нового уголовного права не будет, а будет органическое развитие старого с его приспособлением к новым… реалиям» [15, с. 138]. Об этом же пишет В.В. Хилюта, утверждая, что «в каком-то смысле сегодняшнее уголовное право является паразитарной наукой: оно питается в основном фундаментальными открытиями и идеями, подаренными ей прошлым веком (несмотря на происходящую смену эпох и экспансию нового информационного общества, уголовное законодательство в своей основе остается прежним). Современные исследования в уголовноправовой области во многом застыли на фундаментальных позициях, сформулированных в первой половине XIX в., и исследователи лишь в какой-то мере комментируют и уточняют основные концепции своих предшественников» [16, с. 95–96]. Об этом, по сути, сказал и П.С. Яни в процессе проведенного нами экспертного опроса: «Законодательство, да, менялось, но менялось политиками... Но что именно ученые могли изменить в подходах к анализу уголовного права? Изменения в науке уловить не могу».

Сказанное в целом позволяет согласиться с приведенным выше мнением о том, что научных революций в уголовном праве за последние 200 лет не происходило.

Однако такой вывод требует существенного уточнения, которое способно его же (вывод) опровергнуть. Этот вывод справедлив, если строго следовать куновскому пониманию научной революции как замещению одной парадигмы другой, а саму парадигму воспринимать как глобальный взгляд на уголовное право.

Вместе с тем, важно отметить два обстоятельства.

Во-первых, как признают специалисты, в последнее время понятие парадигмы по своему содержанию стало меняться по сравнению с ее трактовкой Т. Куном. К парадигмальным, пишет Г.Е. Зборовский, – начали относить теории, концепции, направления, течения, движения научной мысли, которые не носят революционного характера, а составляют прибавку знания, значительную, но не оказывающую радикального воздействия на развитие науки. Отсюда – наука (Г.Е. Зборовский пишет о социологии, но сказанное, на наш взгляд, применимо и к иным отраслям социального знания, уголовному праву в том числе) приобретает все более свойства полипа-радигмальности; в ней формируется и сосуществует множество парадигм. Важный критерий, позволяющий при этом наделить теорию или концепцию статусом парадигмы, состоит в определении периода влияния того или иного фундаментального знания, той или иной концепции и теории на науку в целом. Если он невелик, если о концепции достаточно быстро забывают и по прошествии какого-то времени ее не используют в теоретических и эмпирических исследованиях, вряд ли можно считать эту концепцию парадиг-мальной [17, с. 448–449].

С этим связано и второе обстоятельство. В ку-новском понимании научной революции процесс смены парадигм является необратимым: если новая научная парадигма сформировалась, она блокирует возврат научных исследований в прежние формы. Однако в современной науке, в том числе, как пишут исследователи, в «новоевропейской юриспруденции» этого не наблюдается. «Мы видим несовместимость эпистемологических принципов, используемых разными концепциями права (например, фундаментализм естественно-правового учения и релятивизм марксизма и позитивизма), но не наблюдаем эволюции («стрелы познания») [18, с. 17].

Отмеченные корректировки концепции научной революции крайне важны для понимания сути трансформаций уголовно-правовой науки.

С учетом полипарадигмальности современного научного знания, можно констатировать, что в уголовно-правовой науке не просто наличествует, а сосуществует, параллельно развивается, конкурирует между собой множество весомых теорий, объясняющих уголовное право, его сущность, содержание и социальное предназначение. Уголовное право как средство регулирования и уголовное право как средство охраны, уголовное право как средство защиты коллективных интересов и уголовное право как средство ограничения произвола государственной власти; уголовное право как средство защиты морали и уголовное право как средство защиты интересов власти; уголовное наказание как возмездие и уголовное наказание как средство социального приспособления – вот только некоторые дихотомически построенные парадигмы современной уголовно-правовой науки. Они сформированы достаточно давно и устойчиво на протяжении многих десятилетий определяют уголовноправовой дискурс.

С учетом того, что парадигмальные концепты сосуществуют, но находятся в социальном пространстве в неравновесном положении, можно утверждать, что трансформации уголовноправовой науки определяются не столько самим фактом появления той или иной весомой концепции, сколько процессом и результатом диалектической борьбы между конкурирующими концепциями.

Уголовно-правовая наука закономерно имеет своим предметом уголовное право, которое столь же закономерно находится в полном распоряжении власти. В связи с этим, изменения в содержании уголовно-правовых властных решений объективно приводят к изменению содержания научного знания, а изменения в отношении власти к уголовному праву – к изменению «весовой категории» той или иной научной концепции. «Благодаря» властным решениям, та или иная концепция приобретает дополнительные аргументы, которые усиливают ее позиции в научных спорах, укрепляют научный авторитет и положение. Соответственно, в зависимости от смены отношения государства к уголовному праву и способу обращения с ним, происходит вытеснение одной научной парадигмы другой. Этот процесс вытеснения (но не замещения) и есть, собственно, то, что в современных условиях можно именовать трансформацией уголовно-правовой науки.

Вытеснение одной парадигмы и укрепление другой отражает «имманентную связь парадигмы с социальной реальностью, политикой, экономикой и культурой конкретного общества, а также наличие в структуре парадигмы, помимо эксплицитных (осознанных), также скрытых (бессознательных) элементов» [12, с. 13]. Применительно к уголовно-правовой науке, в силу самой ее специфики, как науки, обслуживающей отрасль уголовного права, то есть обслуживающей официальный, властный механизм использования репрессии в целях противодействия преступлениям, поддержания порядка и обеспечения безопасности, эта связь с «уголовно-правовой реальностью» приобретает особое значение.

Современные изменения в науке как транс формация : формы и последствия .

Представленные выше рассуждения о содержательных изменениях в уголовно-правовой науке и авторский взгляд на понятие «трансформации научного уголовно-правового знания» требуют обсуждения в контексте поиска ответа на вопрос о том, могут ли текущие изменения оцениваться как трансформация с теоретической точки зрения, и если да, то в чем эта трансформация состоит.

Некоторые специалисты утверждают: «Единая научная парадигма уголовного права в настоящее время отсутствует, а научная основа данной науки представляет собой совокупность множества частных парадигм, определяющих воззрения ученых на тот или иной круг вопросов» [13, с. 150]. Другие отмечают, что «в настоящее время уголовное право характеризуется сменой парадигм и теоретических концепций. Уже нет того классического уголовного права, которое существовало в ХХ в. Сегодня уголовное право обусловлено плюрализмом взглядов, разнообразием концепций и теоретических построений новых институтов, отрицанием базовых постулатов, которые ранее казались незыблемыми (понятия преступления и уголовной ответственности» [16, с. 89].

Отсутствие единой парадигмы и смена научных парадигм – взаимосвязанные, но различные феномены. Отсутствие единой парадигмы при условии равноценности и равнозначимости всех существующих – это одно состояние науки, а смена ведущей парадигмы при анализе тех или иных уголовно-правовых явлений – иное. Именно последнее и воспринимается нами как содержание процесса трансформации науки.

Т. Кун писал, что «само существование науки зависит от того, кто облечен правом делать выбор между парадигмами среди членов особого вида сообщества» [4, с. 216]. При этом он настаивал на «запрете обращения к главам государств или к широким массам народа по вопросам науки», признавая, что выбор парадигмы есть прерогатива «единственно компетентной профессиональной группы», то есть самого научного сообщества.

В правовой и особенно в уголовно-правовой науке полагаться в смене парадигм лишь на авторитет той или иной профессиональной группы ученых едва ли приходится. Право, как официальный инструмент, требует столь же официальной науки (как бы ужасно не звучало это словосочетание). В институциональном отношении ее вполне можноопределить как «клан, получивший привилегию по-своему интерпретировать парадигмальные тексты и навязывать эту интерпретацию остальным», как обслуживающих политическую элиту это юристов, которые «могут осуществляемые в интересах правящего клана интерпретации парадигмальных текстов юридически закреплять или способствовать фиксации их в системе права [9, с. 18–22]. Формирование такого «клана», распространение в качестве официально признанных его взглядов на уголовное право, добровольная или вынужденная поддержка этих взглядов иными представителями научного сообщества – все это суть трансформации уголовно-правовой науки.

Та или иная уголовно-правовая парадигма, таким образом, становится «ведущей» не только (точнее, даже не столько) по причине ее профессионального авторитета, сколько по ее способности удовлетворить интересы власти. Понятие «интересы власти» в данном случае не имеет каких-либо скрытых или двусмысленных кон- нотаций. Это то, что выражено в уголовном законе и необходимость практической реализации нормативных формул. Если та или иная парадигма в лучшей степени интерпретирует эти интересы и способствует их реализации, именно эта парадигма и становится ведущей.

Такое положение вещей во многом обусловлено распространенным представлением о социальном предназначении уголовно-правовой науки. «Основная цель науки уголовного права, – пишет Д.А. Безбородов, – изучение развития уголовного права (его институтов и отдельных уголовно-правовых норм) и его воздействия на общество и государство с целью получения социально полезных результатов – эффективно действующего уголовного законодательства и его правильного применения в соответствии с основными правовыми принципами» [19, с. 8]. Уголовный закон и практика его применения (с добавлениями в виде истории уголовного законодательства и уголовного права зарубежных стран) признаются ядром предмета уголовноправовой науки едва ли не в любом учебнике. Этот подход коррелирует с общим убеждением в том, что действительное предназначение правовой науки – отвечать потребностям юридической практики. «Для того, чтобы знание смогло выполнять свою онтологическую функцию, необходимо наличие в объективном знании содержания, которое соответствует реальной действительности» [20, с. 347–348].

Зададимся простым вопросом: Какие из нижеперечисленных парадигмальных подходов к научному анализу уголовно-правовых проблем наиболее адекватны современным реалиям:

– уголовное право выполняет функцию исключительно охраны правоотношений или уголовное право призвано, к тому же, выполнять функции позитивного регулирования общественных отношений и воспитания граждан;

– уголовное право развивается по пути универсализации и гармонизации правовых систем или уголовное право развивается как замкнутая национальная система;

– уголовное право приоритетным образом охраняет универсальные общечеловеческие ценности или уголовное право сосредоточено на охране локальных традиционных ценностей;

– уголовное право обеспечивает свободу человека или уголовное право призвано обеспечить интересы национальной безопасности государства;

– уголовное право преследует наиболее опасные для личности, общества и государства деяния или уголовное право реагирует на любые факты отклонения от социальных норм, включая опасное состояние личности.

Вряд ли можно оспаривать тот факт, что в представленной дихотомии суждений именно вторая

часть высказываний (как бы ее ни оценивать по существу) в большей степени отвечает реальности текущего момента. Вряд ли можно спорить и с тем, что соответствующий парадигмальный взгляд сегодня пришел на смену своей противоположности. Пришел на смену – не значит стал общепризнанным, но стал официальным.

В этом противостоянии официальности и общепризнанности кроется один из значимых парадоксов трансформации уголовно-правовой науки. По факту, трансформация науки как смена парадигм осуществляется не изнутри, а извне, под влиянием внешних по отношению к самой науке, социально-политических факторов.

Здесь мы подходим к одному из важнейших аспектов темы уголовно-правовой науки вообще, а именно ее связи и зависимости от уголовной политики. Как отмечал А.Э. Жалинский, «функционирование и развитие науки должно быть избавлено от деформирующего влияния различных внешних факторов. Исторический опыт ориентации на ведомственные интересы, псевдо-идеологические постулаты, отсутствие свободной конкуренции в жестко структурированной системе (издательские приоритеты, система разрешений и проч.) принесли колоссальный вред не только науке, но и стране в целом» [2, с. 412].

Но это «должно быть избавлено» не означает, что «избавлено». Несмотря на все социальнополитические преобразования, а возможно и благодаря преобразованиям, начавшимся в 2009 году, влияние политики на науку не только не исчезло, но и окрепло.

С.А. Бочкарев пишет, что «подтверждение доминирования политической константы над научноисследовательским процессом можно найти там, где за корректировкой политического курса, как правило, следовало изменение в приоритетах науки уголовного права» [21, с. 75]. Только одну иллюстрацию такого доминантного влияния позволим себе привести: Каким должно быть сегодня отношение к зарубежному уголовноправовому опыту и к сравнительно-правовым исследованиям? Каковой должна быть оценка их результатов? Ответ на вопрос «каким» имеет парадигмальное значение и предполагает выработку позиции относительно того, стоит ли в принципе изучать зарубежной опыт и если да, то под каким углом зрения.

В качестве основы для последующего изложения воспользуемся результатами нескольких «пилотных» исследований.

Первое из них –экспертный опрос наших коллег, докторов и кандидатов юридических наук по «уголовно-правовой специальности», которым была предложена небольшая анкета с открытыми вопросами. По итогам было получено 11 заполненных анкет, содержащих авторитетные суждения относительно самооценки представителями научного сообщества состоявшихся и наблюдаемых трансформаций уголовноправовой науки.

Второе – анализ библиографических сведений о защищенных кандидатских и докторских диссертациях, которые размещены на официальном сайте ВАК Минобрнауки РФ, и в электронном каталоге Российской государственной библиотеки им. В.И. Ленина.

Третье – традиционный анализ нормативных и литературных источников, предметно соотнесённых с рассматриваемой тематикой.

Подчеркнем: эти исследования носят сугубо поисковый, пробный характер и их результаты не могут восприниматься как обеспечивающие стопроцентную достоверность данных. Но они, на наш взгляд, позволяют составить вполне убедительную общую предварительную картину проблемы трансформаций уголовно-правовой науки, уточнить некоторые исходные положения исследования, определить последующие направления научного поиска.

Изменения в содержании уголовно - правовой науки : результаты эмпирического анализа .

В отечественной библиографии не так много работ, непосредственно посвященных тенденциям развития российской уголовно-правовой науки. В одной из них эти тенденции определяются как вполне перспективные и содержательные изменения. Н.А. Егорова, в частности, пишет, что обзор современной литературы по уголовному праву позволяет выделить следующие основные (по крайней мере, ярко выраженные) тенденции данной отраслевой юридической науки:

• а)    наука уголовного права пытается, образно выражаясь, «познать саму себя», определить свое место в системе иных духовных феноменов, выявить свои внешние зависимости. Наметилась тенденция к исследованию философских, социальных, моральных, психологических, религиозных оснований уголовного права.

• б)    российская уголовно-правовая теория не оставляет без внимания и более узкие, хотя и не менее актуальные, проблемы, которые продиктованы реалиями современного мира (в целом) и современной преступности (в частности).

• в)    современная наука уголовного права стремится к взаимодействию с другими отраслями знаний.

• г)    сегодня наука уголовного права, наверное, как никогда, борется за свое право не просто высказываться, но и быть услышанной нашей властью [22, с. 9–14].

В другой работе констатируется, что уголовноправовая наука как отрасль правоведения «переживает кризис и нуждается в обновлении, в поиске безотлагательной реализации новых подходов, соответствующих меняющимся обстоятельствам борьбы с преступностью в глобализирующемся мире» [23, с. 433]. При некоторой полярности суждений их объединяет одно: уголовно-правовая наука не есть застывшая система, она меняется и, более того, должна продолжать меняться.

Изменение научных подходов к исследованию и оценке тех или иных уголовно-правовых проблем является закономерным процессом, отражающим движение научного знания. Но в контексте взаимосвязи с процессом социальных трансформаций такое изменение может происходить различным и порой весьма специфическим образом.

Отвечая на вопросы нашего анкетирования, профессор Н.А. Лопашенко указала на то, что все изменения науки, в том числе в периоды социальных потрясений, происходили позже самих трансформаций, с заметным опозданием, что имел место так называемый «отложенный эффект» трансформаций науки: наука постепенно привыкала, осмысливала и лишь потом начинала реагировать на социальные изменения.

Это суждение – вполне логичное, если говорить о трансформациях как о процессе саморазвитии науки, закономерных и объективных процессах, связанных с совершенствованием методологических основ научного знания, постепенным и последовательным осмыслением меняющейся социальной действительности и отражением результатов этого осмысления в научных текстах. Но развитие современной науки как области деятельности, тесным и непосредственным образом связанной с социальной действительностью, причем связанной гораздо прочнее и активнее, нежели в предшествующие столетия, не всегда позволяет констатировать наличие этого «отложенного эффекта».

Мы сознаем, что оценивать вектор развития научного знания крайне сложно, прежде всего, в виду неопределенности показателей его динамики. Однако в качестве одного из возможных показателей (при этом далеко не единственным и, вероятно, не самым надежным) может служить тематика и направление защищаемых в стране докторских диссертаций, учитывая, что согласно нормативным документам, в них должны быть разработаны теоретические положения, совокупность которых можно квалифицировать как научное достижение, либо решение научной проблемы, имеющей важное политическое, социально-экономическое, культурное значение, либо научное обоснование новых решений, внедрение которых вносит значительный вклад в развитие страны [24].

Анализ библиографических записей, содержащихся в электронном каталоге РГБ им. В.И. Ленина, а также официальных объявлений о защите докторских диссертаций, размещенных на интернет-сайте ВАК Минобрнауки РФ, позволяет составить некоторое, самое общее представление о динамике научных интересов.

Следуя общей логике понимания социальных трансформаций, мы выделили два основных этапа наблюдения: с 1989 по 2010 гг. и с 2011 г. по настоящее время (ноябрь 2022 года). При этом дополнительно «разбили» первый период на два (до и после 2000 года) для уточнения характера динамики1.

Первое, что можно наблюдать, исходя из представленных данных, это последовательное и существенное (почти на 10 %) сокращение удельного веса докторских диссертаций, посвященных проблемам криминологического предупреждения преступлений (и в части общей теории криминологии, и в части криминологического предупреждения отдельных видов преступности). Соответственно – возрастание удельного веса научных квалификационных исследований, посвященных вопросам уголовного права.

Второе – это наличие некоторых характерных сдвигов в распределении общего объема исследований по тематике.

Следует заметить, что есть некоторые уголовноправовые проблемы, внимание к которым не меняется ни в связи с происходящими в стране процессами социальных преобразования, ни в силу внутренних процессов развития самой науки. Так, например, проблематике источников уголовного права, понятия и признаков преступления, уголовной ответственности и ее дифференциации, экономических, служебных преступлений посвящен в процентном отношении примерно одинаковый объем докторских диссертаций на каждом из наблюдаемых периодов.

В тоже самое время, объем исследований, посвященных теории состава преступления и общей теории квалификации, преступлениям против общественной безопасности, общественного порядка и здоровья населения, а также воинским преступлениям, в течение всего наблюдаемого периода возрос более чем в два раза. При том, что вдвое сократился объем исследований, посвященных проблемам соучастия, множественности и неоконченного преступления, проблемам уголовно-правовой борьбы с преступлениями против личности, в пять раз – преступлениям против собственности и почти втрое – проблемам международного и зарубежного уголовного права.

Еще раз повторим: эти данные заведомо неполны и неточны, хотя бы по той причине, что не включают в себя сведения о кандидатских диссертациях, монографических исследованиях и публикациях в периодической юридической печати. Но учитывая уровень и значение докторских диссертаций в структуре научного знания, их вполне можно воспринимать в качестве надежного ориентира для понимания движения научной мысли.

Приведенная информация позволяет, некоторым образом, скорректировать отмеченное выше суждение профессора Н.А. Лопашенко. По крайней мере, в период с 2009 года, который признается нами периодом очередной социальной трансформации в стране, отечественная уголовно-правовая наука вполне «живо» отреагировала на смену (или корректировку) приоритетов государственной политики, как минимум, в одном аспекте – сокращении внимания к проблемам преступлений против личности и росте интереса к проблемам защиты общественной безопасности, порядка и здоровья населения. В этом факте, самом по себе, нет ничего предосудительного или неестественного. Даже если не брать в расчет при его оценке уровень научной разработанности тех или иных проблем, а следовательно, и объективные потребности самой науки в их дополнительном изучении, надо признать, что смещение вектора в тематике научных исследований в ответ на протекающие в стране социальные трансформации вполне закономерно, поскольку таковые (особенно исследования научно-квалификационные) должны быть (!) выполнены на наиболее актуальные, злободневные темы. Важно подчеркнуть другое: для подобного рода научных трансформаций не потребовалось сколько-нибудь существенного временного лага. Они происходили и происходят одновременно и на фоне общего процесса масштабных социальных преобразований.

В разряд этих же «оперативно откликающихся» изменений науки следует отнести, на наш взгляд, и существенный рост внимания к подчеркнуто теоретическим проблемам уголовного права – учению о составе преступления и уголовной политике (последнее особенно заметно при сравнении текущего периода с этапом 2000– 2020 годов). В этом, как полагаем, проявляется, с одной стороны, некоторая «усталость» науки от необходимости подстраиваться к динамичным трансформационным трендам, определенная тенденция к «самосохранению» и «самообслуживанию», предполагающая обращение к внутренним проблемам теории уголовного права; а с другой стороны, – потребность в переосмыслении «вечных» уголовно-правовых проблем в контексте текущего момента развития права.

Отмеченный «разворот» в тематике научных исследований отражает, хотя и важный, но все же, по большей части, «внешний» аспект трансформации научного знания. Он свидетельствует лишь о том, что под влиянием разворачивающихся в обществе процессов закономерным образом меняются приоритетные направления исследований.

Для понимания содержательного аспекта трансформации науки важно обратить внимание на то, как, с каких позиций, в каком направлении рассматриваются те или иные проблемы, каковы методологические принципы научного анализа. Оценить возможные и неизбежные здесь сдвиги едва ли возможно на основе математических расчетов. Здесь ценнее и информативнее экспертные суждения.

Проведенный опрос показал, что социальные трансформации и в конце 80-х годов прошлого столетия, и в текущий момент порождают ряд содержательных, методологически значимых изменений, которые далеко не всегда оцениваются в качестве позитивных.

Пожалуй, самое жесткую формулировку для их обозначения предложил профессор И.А. Клепиц-кий. Применительно ко второй половине 1980-х – началу 1990-х годов он назвал в ряду важнейших изменений науки методологический кризис, а в связи с трансформациями 2010-х годов – «методологическую смерть».

Не вторгаясь в содержательную дискуссию по поводу этой оценки, признаем, что возникновение кризиса в методологии уголовно-правовой науки в ответ на коренные изменения социальной ситуации нельзя признать неожиданным или несимметричным явлением. Он вполне закономерен. Более того, как и любой кризис он создает уникальные возможности для преодоления и последующего развития науки на качественно новом уровне. В этом смысле, кризис – и есть собственно трансформационный слом, коренное преобразование. Преодоление же методологического кризиса и трансформация на новой основе научного знания требует времени. И в этом отношении безусловно верны ранее приведенные суждения профессора Н.А. Лопашенко о том, что трансформация науки демонстрирует «отложенный эффект».

Проблема же видится в том, что время преодоления кризиса, возникшего на рубеже 1980– 1990-х годов, было прервано новым витком социальных трансформаций, начавшихся в 2009 году. В итоге, кризис, вновь порожденный наложился на кризис непреодоленный ранее, возник эффект трансформации трансформирующейся науки. При этом поскольку содержание кризисов и перспективы их преодоления различны, то совмещенные во времени они породили крайне сложную методологическую ситуацию неопределенности и дезориентированности.

Есть еще одно, подспудное, трудное для описания и верификации, но устойчивое ощущение, что трансформации науки на рубеже советской и постсоветской эпох и трансформации текущие оцениваются самой наукой весьма различно.

О трансформациях науки периода конца 1980-х – начала 1990-х годов прошлого века опрошенные специалисты замечают:

– формируется относительно независимая уголовно-правовая мысль, происходит освоение мирового наследия; уголовно-правовая наука, как и наука вообще, приобретает социальную значимость (Я.И. Гилинский),

– наука отказывается от единственно возможной идеологической «привязки» исследований, складываются «разнонаправленные» научные центры и школы (А.Г. Кибальник),

– наука, пригодная для либеральной идеологии и рыночной экономики, появляется в зародыше, но уровень ее развития остается низким, он не отвечает реальным потребностям общества (И.А. Клепицкий),

– начинается обсуждение полузакрытых или закрытых ранее тем – например, уголовной политики; происходит увеличение научных контактов, рост публикаций, более смелых, открытых, чем это было ранее, появляются большие возможности для них (Н.А. Лопашенко),

– в исследованиях стало больше «политики», внимание концентрируется на недостатках законодательства (Т.В. Кленова),

– активизируются позитивистские исследования в уголовно-правовой науке, формируются различные частные правовые теории (Ю.А. Тимошенко).

Иной настрой ощущается в оценках трансформаций, связанных с 2009 годом. Специалисты отмечают:

– все более инерционное и более эволюционное развитие науки (Н.А. Лопашенко);

– отсутствие качественных социологических, криминологических исследований; научный сектор уже не чувствует себя «услугой», но и не является «социальным благом», скорее – жертвой бюрократов (Т.В. Кленова);

– рост интереса к проблемам законодательной техники (Ю.А. Тимошенко);

– рост количества (не всегда – качества) междисциплинарных и трансдисциплинарных исследований; рост внутренних изоляционистских тенденций, особенно после 2014 г., с 2022 г. – серьезная внешняя изоляция (А.Г. Кибальник);

– при отсутствии свободных дискуссий и выражения собственного мнения ученых, «наука» (как все гуманитарные, социальные науки в стране) превращается в свод мало обоснованных норм; уголовно правовая наука теряет статус «науки», превращаясь в служанку власти (Я.И. Гилин-ский);

– торжество невежества и «здравого смысла», «попытки выработать приемлемую научную методологию уже непонятны для деформирующе- гося научного сообщества. Считается, что она не нужна. Здоровые ростки в науке хиреют. Цветник зарастает бурьяном» (И.А. Клепицкий).

Оценивая эти высказывания с точки зрения влияния социальных трансформаций на трансформацию методологических основ уголовноправовой науки, можно утверждать:

В связи с изложенным возникает закономерный и больной вопрос относительно перспектив трансформации уголовно-правовой науки в условиях современной социальной трансформации. Они, как представляется, зависят от того, станет ли трансформация научного знания процессом, всецело управляемым акторами социальной трансформации, или же будет развиваться по внутренним законам развития самой науки. Потенциально здесь возможно несколько сценариев.

Первый предполагает активное участие государства в обсуждении методологических и иных содержательных вопросов уголовного права (и права вообще). Опыт такого участия хорошо известен в истории. Вспомним хотя бы организованное А.Я. Вышинским Первое Всесоюзное совещание научных работников права (16–19 июля 1938 г.), цели и задачи совещания состояли в том, чтобы в духе потребностей репрессивной практики тоталитаризма утвердить единую общеобязательную «единственно верную» марксистско-ленинскую, сталинско-большевистскую линию («генеральную линию») в юридической науке на основе нового общего определения права [41, с. 1510–1517] либо постановления ЦК КПССС от 04.06.1964 г. «О мерах по дальнейшему развитию юридической науки и улучшению юридического образования в стране» [42] и последующие за ним научно-организационные и организационно-методические подвижки в науке [43, с. 188–192; 44, с. 12–19; 45, с. 9–17; 46, с. 7– 15]. В случае если трансформации науки будут определяться «руководящей и направляющей» силой, не придется сомневаться ни в том, что они реально состоятся, ни в их содержании.

Второй сценарий не предполагает жесткого администрирования научных трансформаций и основан на способности науки к саморегулированию и саморазвитию. Здесь уж все будет зависеть, если допустимо так выразиться, от силы духа науки, а равно от тех условий, в которых ей придется функционировать, от того, сможет ли наука развиваться одновременно и в мейнстриме изменений официального права, и «в оппозиции» к официальным властным установкам.

С сожалением приходится констатировать, что ситуация, по меньшей мере, в текущий момент складывается не вполне благополучная. Весьма точно, на наш взгляд, ее охарактеризовал В.В. Хилюта. «В настоящее время, – пишет он, – в области уголовно-правовых исследований (и не только, а в большей части в правоведении в целом) можно обнаружить две тенденции: проявляющаяся дискредитация теоретических исследований и их «ненужность» практикам, и бурная экспансия прагматических и практических рекомендаций по квалификации конкретных противоправных деяний. Все это вызвало преобладание в правовой литературе феноменологических описаний и предание забвению фундаментальных исследований». Наука сегодня, по его мнению, несмотря на отдельные успехи, «скатилась к добросовестному глоссаторству, к комментированию сформулированных под идеологическим нажимом теоретических постулатов, решений высших правоприменительных органов». Однако, продолжает автор, «правоприменительный позитивизм неспособен формировать фундаментальную науку, ибо текущая практика слишком слаба и пока не может служить достойным мерилом формулирования собственно уголовно-правовых теорий и научно выверенных рекомендаций», а потому «активизация научных изысканий в концептуальных понятиях уголовного права, переосмысление теории уголовного права – процесс неизбежный и закономерный, вытекающий из изменений политического, экономического и социального характера» [47, с. 26–27].

Способность науки достойно ответить на методологический вызов, связанный с социальными трансформациями, нельзя ни преувеличивать, ни преуменьшать. Однако реализация ее потенциала к содержательному развитию и трансформациям, как полагаем, будет определяться не только содержанием и силой внутренних резервов научного сообщества, но также организационными условиями его функционирования и общей идеологической ситуацией в стране.

Заключение .

Подводя итоги анализа сложной и неоднозначной темы трансформаций уголовно-правовой науки, представляется возможным резюмировать некоторые основные положения:

• 1.    Трансформации уголовно-правовой науки являются закономерным и объективным этапом ее развития и могут обуславливаться как внутренними причинами саморазвития этой отрасли знания, так и внешними факторами, связанными с изменением объективного права и правовой политики государства.

• 2.    Под трансформацией уголовно-правовой науки в современных условиях полипарадиг-

• мальности научного знания условиях следует понимать смену ведущих научных парадигм в объяснении того или иного уголовно-правового явления. Такая смена объективно зависит не столько от авторитета и гносеологической ценности самой парадигмы, сколько от того, насколько она способна удовлетворять актуальные потребности уголовно-правовой политики.

• 3.    В текущей ситуации изменения в уголовноправовой науке характеризуются корректировкой перспективных тем научных исследований в ответ на происходящие в обществе изменения, а также в снижении скорости методологического обновления науки, формировании ситуации методологической неопределенности, вызванной тем, что складывавшаяся с конца прошлого столетия гуманистическая, гуманитарная, либе-

• Конфликт интересов

• 4.    Сегодня явная и скрытая поддержка государством уголовно-правовой парадигмы, существенно отличающейся от той, что была создана в предшествующий короткий момент, бросает серьезный вызов авторитету и самостоятельности уголовно-правовой науки, который та обязана принять. Потенциальный ответ науки может состоять в сознательном дистанцировании от теоретического обслуживания законотворческой и правоприменительной практики в пользу обсуждения внутренних проблем развития уголовно-правовой теории.

Не указан

Рецензия

Все статьи проходят рецензирование в формате double-blind peer review (рецензенту неизвестны имя и должность автора, автору неизвестны имя и должность рецензента). Рецензия может быть предоставлена заинтересованным лицам по запросу.

ральная уголовно-правовая наука столкнулась с необходимостью объяснения, оправдания и прогнозирования совершенно иного политикоправового курса.

Conflict of Interest

None declared

Review

All articles are reviewed in the double-blind peer review format (the reviewer does not know the name and position of the author, the author does not know the name and position of the reviewer). The review can be provided to interested persons upon request.