Травма и размытие границ телесности: к постгуманистической теории ПТСР

DOI:

Цитирование. Болотников В. С. Травма и размытие границ телесности: к постгуманистической теории ПТСР // Logos et Praxis. – 2026. – Т. 25, № 1. – С. 92–97. – DOI:

Исследование феномена травмы, в частности постравматического стрессового расстройства (далее – ПТСР), традиционно осмысляется в парадигме классического гуманизма. В этих рамках травматическое переживание понимается как катастрофа, нарушающая целостную и автономную человеческую психику, внутреннее равновесие самодостаточного субъекта. Однако радикальные трансформации современного мира, раскрывающие и подсвечивающие взаимосвязь человека и технологий, ставят под сомнение актуальность этой модели. Данная статья предлагает поворот от гуманистической трактовки травмы как внутренней катастрофы изолированного и автономного «Я» к ее постгуманистическому прочтению как события, раскрывающего саму онтологию взаимосвязанности, в которой конституируется современный (пост)человеческий опыт.

В данном контексте постгуманизм интерпретируется не как идеология, прогнозирующая замещение человеческого начала машинным (что с некоторыми оговорками присуще трансгуманизму), но как теория, направленная на деконструкцию антропоцентрических оснований классического гуманизма. Таким образом понятый постгуманизм рассматривает человека как один из множества взаимосвязанных видов, отвергая его привилегированный статус. Можно говорить здесь об онтологии, характеризующейся принципиальной размытостью традиционных категориальных границ. Речь идет не просто о стирании этих границ, но о формировании особого онтологического режима взаимной обусловленности, где человеческое и не-человеческое; органическое и технологическое утрачивают автономный статус, существуя в сложных гибридных образованиях.

Это онтологическое положение о взаи-мопроницаемости границ между человеческим и не-человеческим становится ключевым условием для понимания современных форм субъективности, социальности и материальности. С точки зрения предлагаемой постгуманистической оптики традиционное противопоставление техники и человека утрачивает свою объяснительную силу. Их взаимопроникновение раскрывается не как внешний процесс, а как фундаментальное условие конституирования самой субъективности. Как отмечает Рози Брайдотти: «Постчеловеческое состояние вынуждает смещать разделительные линии между структурными различиями или онтологическими категориями, например между органическим и неорганическим, рожденным и произведенным, плотью и металлом, электроцепями и органическими нервными системами» [Брайдотти 2021, 173].

Постчеловеческая субъективность при этом рассматривается материалистически как некоторый узелок или точка в потоке разумной и самоорганизующейся материи [Брайдотти 2021, 108–109]. (Пост)человечес-кая телесность становится местом дискурсивных и материальных конфликтов, где пересекаются биологические, социальные и техно- логические факторы. Дискурсивные конфликты представляют собой борьбу за определение «нормального» тела в рамках социальных, медицинских или политических дискурсов. Например, медицинские институты могут классифицировать определенные телесные состояния (такие как инвалидность) как «патологии», игнорируя их социальную и культурную обусловленность. Общественные изменения в восприятии тел инвалидов и их способностей демонстрируют конфликт между традиционными нормами и новыми представлениями о «нетипичной телесности». Традиционные дискурсы подчеркивают, что инвалидность часто конструируется как «аномалия», что связано с борьбой за преодоление границ «нормального» тела.

Эта дискурсивная неоднозначность в вопросе телесной «нормы и аномалии», появляющаяся при постгуманистической интерпретации человеческой субъектности, может быть соотнесена с симптомами ПТСР, когда человек теряет контроль над своим телом и сознанием, а привычная связь между «я» и телом нарушается. Онтологическая взаимопроницаемость становится ключевым условием для подобного понимания травмы. Телесность перестает быть некоторой очевидной данностью и становится «телесным событием», местом дискурсивных и материальных конфликтов. Или она обнаруживается нами в качестве таковой. Травматический опыт встраивается в саму текстуру тела, размывая границы между внутренним и внешним. Это приводит к тому, что А. Картер называет «trauma’s “stability trouble”» – кризисом стабильности, который ставит под сомнение саму идею непрерывного и предсказуемого тела и ума [Carter 2021, 6].

ПТСР часто проявляется как онтологическая нестабильность, где тело «не может совпадать напрямую с миром»: при флешбэках или гипербдительности оно «расходится» с текущим моментом, сохраняя воплощенную память о травме. Этот инвалидизирующий феноменологический модус порождает особый тип знания – «крипистемологию» (cripistemology), знание, полученное через опыт нарушения нормы, через телесную и ментальную инаковость [Carter 2021, 10–11].

Постгуманизм бросает вызов традиционным границам между человеком и не-челове- ком, что особенно важно для понимания травматического опыта, когда эти границы действительно начинают ощущаться размытыми. Понятие «расширенной телесности» раскрывает ключевое противоречие – технология расширяет тело, но одновременно травмирует его. Техника (в том числе военная) перестраивает структуру телесного опыта. Это, в свою очередь, напрямую связано с ПТСР, травма в какой-то степени расширяет сознание, но в другом, не совсем «нормальном» смысле, создавая параллельную реальность воспоминаний.

Мерло-Понти подчеркивает, что опыт тела приводит нас к признанию навязывания смысла, который исходит не из универсального конституирующего сознания, а формируется через конкретное воплощение [Мерло-Понти 1999, 137–140]. Для него тело – это значимое ядро, которое ведет себя как общая функция и тем не менее существует и подвержено изменениям. Однако его концепция «плоти» (chair) как онтологического элемента [Мерло-Понти 2006, 190–194] позволяет переосмыслить телесность как процессуальную и множественную реальность, где границы между биологическим и искусственным растворяются. Это деконструирует антропоцентрическую метафизику, где человек считался арбитром смысла именно как субъект нематериальной мысли, как декартовское cogito .

Телесность как «телесное событие» становится ключевой для понимания ПТСР. Травматический опыт (например, угроза жизни или экологическая катастрофа) превращает привычным образом оформленную, «нормальную» телесность в «плоть», где границы между внутренним и внешним размыты. Травма становится частью текстуры тела. ПТСР проявляется как обнаружение онтологической нестабильности, когда тело не может совпадать напрямую с миром (например, в случае флешбэков и гипербдительности, о которых мы говорили выше). Здесь можно говорить о диссоциации – нарушении восприятия себя и окружающего мира.

Например, у лиц с комплексным ПТСР (КПТСР) затруднена консолидация травматической информации в биографический нарратив, образ «Я» и образ мира. Этот опыт становится отдельным элементом сознания, который не включен в повседневную жизнь.

«Отщепленные» элементы носят, как правило, сенсорный либо перцептивный характер и не могут быть выведены на вербальный уровень [Падун 2021, 74]. Яркой иллюстрацией этой постгуманистической трактовки травмы является образ сапера Уильяма Джеймса из фильма «Повелитель бури» («The Hurt Locker» реж. Кэтрин Бигелоу). Его мастерство в разминировании – это не просто профессиональный навык, а реакция на травму, парадоксальная стратегия выживания. Его связь с защитным костюмом выходит за рамки инструментального использования: он буквально сливается с ним, образуя гибридный человеко-технический актор (ассамбляж) [Деланда 2018, 9].

Этот синтез, по словам Брайдотти, «демонстрирует реляционные способности субъекта, который больше не нуждается в представлении с помощью дуалистической рамки» [Брайдот-ти 2021, 177]. Возвращение Уильяма Джеймса в зону боевых действий после ротации – это демонстрация становления номадическим субъектом. Его субъективность (бес)сознатель-ного отвергает фиксированную идентичность «мирного жителя», находя устойчивость не в статичном состоянии, а в ритме повторяющихся переходов. Такой (номадический) субъект не стремится к укорененности в определенном месте, статусе или идентичности, а вместо этого принимает свою изменчивую природу, состоящую из «переходов, последовательных сдвигов, смен координат» [Брайдотти 2001, 145].

Для Уильяма возвращение в военную сферу становится способом справиться с последствиями травмы и адаптироваться к новой реальности. Стоит оговориться здесь, что наш концепт «травмированного субъекта» далек от той идеализации номадического начала, которую мы встречаем у Делеза и Гваттари и которую от них унаследовала Брайдотти. Мы далеки от того, чтобы идеализировать ПТСР и представлять его как своеобразное «освобождение» от «навязанной нормальности». Травмированный герой «Повелителя бури» – это не свободно подключающийся ко всему внешнему и переключающийся между своими идентичностями шизоид. Наоборот, он жестко привязан к своему травмирующему опыту и вынужден возвращаться к нему снова и снова. В этом смысле номад для нас – это не радикальная свобода от навязанных границ, но жесткая привязанность к опы- ту безграничья, опыту травмы. Номад не странствует, где хочет, но кружит вокруг места, в которое он не может вернуться.

Можно описать состояние Уильяма Джеймса так: он чувствует себя живым мертвецом среди живых. Брайдотти пишет: «Субъект – эволюционный двигатель, наделенный своей телесной темпоральностью, как в смысле часов генетического кода, так и биографического времени индивидуальных воспоминаний» [Брайдотти 2021, 271].

Эта идея о нелинейном времени пересекается с концепцией «крипистемологии», где травма разрушает нормативные представления о времени и теле. ПТСР часто имеет неоднородные проявления, сопутствующие расстройству личности [Brady 1997, 4]. Травма радикально трансформирует временной опыт. Травма описывается как ошеломляющее переживание внезапных и катастрофических событий, при котором реакция проявляется зачастую в запоздалых, неконтролируемых и навязчиво повторяющихся формах – таких как галюцинации и другие интрузивные феномены [Caruth 2016, 11]. Понятие «интрузивный» обычно используется в отношении внезапных, нежелательных мыслей, которые вторгаются в сознание и являются признаком тревожных расстройств (ОКР, ПТСР). Интрузивность и нелинейность времени характеризуют онтологическую нестабильность и разрушение «герметичности». Эта «герметичность» размывается в плоскости времени, которое описано Квентином Мейясу как сила, способная привести фиксацию, статичность и смерть [Мейясу 2015, 92]. ПТСР часто проявляется в виде потенциальной угрозы, которая может вторгнуться в любой момент в это вечное Возможное / Вероятное – «Все может произойти, все может иметь место кроме необходимого» [Мейясу 2015, 93].

Для сапера каждый момент несет в себе потенциал катастрофы: будущее существует лишь как перманентная угроза, которая может вторгнуться в любой момент. Его сознание существует в этом разорванном хронотопе, где прошлое (травма) постоянно интрузи-рует в настоящее, а будущее лишено какой-либо предсказуемости. Здесь опять же нелишним будет отметить разницу между особым шизофреническим переживанием времени, которое описывает, например, Джеймисон [Джей- мисон 2019, 338], и тревогой, характерной для лиц с ПТСР. Речь идет не об интенсивности размытости образов, в которой мы не можем отделить нечто существенное от несущественного, но наоборот – об интенсивности одного конкретного вполне оформленного образа – образа катастрофы. Он может быть вытеснен, но тем не менее он вполне определен и симптоматичен.

Таким образом, постгуманистический анализ позволяет переосмыслить ПТСР не как индивидуальную психопатологию, а как симптом фундаментального сдвига в понимании человеческой субъективности. Травма перестает быть просто повреждением автономной психики, но становится обнаружением процес-суальности и нестабильности человеческого бытия. Опыт ПТСР, особенно в условиях технологически опосредованного процесса (например войны, как в случае с героем фильма «Повелитель бури»), заставляет субъект существовать на границах: между органическим и технологическим, прошлым и настоящим. Этот опыт формирует особую – «крипесте-мологическую» – субъективность, которая, отвергая иллюзию целостности и автономии, находит новые и парадоксальные формы устойчивости в самом ритме постоянного становления и взаимопроникновения с миром.