«Век пароходов и железных дорог»: какими путями Ф. М. Достоевский добирался до Старой Руссы

В 2025 г. вышла книга И. В. Хохлова «Поѣхали! С Достоевским по Ильменю и Волхову» [Хохлов]. Это добротное краеведческое исследование, в котором сквозь призму биографии и поездок самого известного литературного путешественника Новгородской губернии, Ф. М. Достоевского, рассматривается история местного пароходства — со всеми ее особенностями, преимуществами и недостатками. Одновременно в контекст научной биографии семьи Достоевских вводятся малоизвестные факты из истории пароходства.

Однако, при всей ценности краеведческого материала, источниковая база работы И. В. Хохлова в части, касающейся биографии писателя, не отличается полнотой. Автор опирается лишь на три письма Достоевского к жене и ее мемуары, оставляя без внимания ответные письма Анны Григорьевны, а также материалы семейного архива. За пределами исследования остался и литературно-критический ракурс — художественная репрезентация поездок в Старую Руссу в творчестве Достоевского. Между тем именно эту перспективу задает эпиграф к книге И. В. Хохлова — слова Федора Павловича Карамазова: «Довольно, отцы, нынче век либеральный, век пароходов и железных дорог» [Д30; т. 14: 83].

Таким образом, появление этого издания задало направление для дальнейшего изучения темы: комплексного анализа маршрутов Достоевского (пароходом и железной дорогой из Петербурга в Старую Руссу и обратно), предполагающего как привлечение архивных источников, так и рассмотрение того, как эти реалии отразились в его художественных текстах.

Путь в Старую Руссу: железная дорога, пароход и трешкот

Начиная с 1872 г. и до конца жизни Ф. М. Достоевский вместе с семьей проводил каждое лето в тихой Старой Руссе Новгородской губернии, славившейся целебными источниками. Писатель, сначала снимавший здесь дачи, а в 1876 г. купивший дом, обрел в этом городе необходимое для творчества уединение. Ежегодные поездки в Старую Руссу (перерыв был сделан лишь в 1877 г.) стали для Достоевского символическим переходом из мира столичной суеты, долгов и редакционной работы в мир сосредоточенного творчества. Именно в этом городе обрели свою форму ключевые романы позднего периода: «Бесы» (1870–1872), «Подросток» (1874–1875) и «Братья Карамазовы» (1878–1880). Помимо романов, здесь рождались страницы «Дневника Писателя» и всего за две недели была написана знаменитая речь о Пушкине (май 1880 г.).

Неудивительно, что и сам путь в Старую Руссу, и другие железнодорожные перемещения тех лет нашли непосредственное отражение в его творчестве. Образы пароходов и железных дорог, столь значимые для эпохи 1870-х гг., органично вошли в ткань повествования Достоевского, более того — обрели у него статус смысловой формулы, обозначающей самый дух времени. Впервые эту формулу — «век пароходов и железных дорог» — произнес пьяный Лебедев в романе «Идиот» (1867–1869) [Д30; т. 8: 315]; затем рефреном она прозвучала в позднем творчестве Достоевского, переходя из произведения в произведение и каждый раз обрастая новыми смысловыми оттенками. Так, в «Дневнике Писателя» 1876 г. пародийный «либерал» протестует против поэзии «в наш век "реализма", пароходов и железных дорог» [Д30; т. 23: 73], словно подтверждая, что эстетике нет места в мире чистого практицизма.

В «Братьях Карамазовых» этот мотив дробится на несколько вариаций, каждая из которых высвечивает определенную грань эпохи. В усеченном виде те же слова — но уже без иронии, а с искренней верой в прогресс — произносит госпожа Хохлакова. Обращаясь к Дмитрию Карамазову, который едва может совладать со своими страстями, она предлагает ему стать крупным предпринимателем: «Нынче век железных дорог, Дмитрий Федорович. Вы станете известны и необходимы министерству финансов, которое теперь так нуждается» [Д30; т. 14: 348–349]. Здесь за формулой стоит уже не насмешка, а вполне серьезный (хотя и комичный в своей наивности) прагматизм.

Наиболее ярко конфликт холодного практицизма и вечных ценностей обнажается в словах Федора Павловича Карамазова. Цинично бросая старцу Зосиме: «Довольно, отцы, нынче век либеральный, век пароходов и железных дорог» [Д30, т. 14: 83], — он намеренно ставит технический прогресс выше духовного, намекая на ненужность веры в новом мире. Так одна и та же формула, переходя от персонажа к персонажу, аккумулирует в себе главный вопрос эпохи: что станет с человеком в мире, где пар и сталь вытесняют Бога?

Для самого Достоевского ответ был очевиден: прогресс не отменяет духовности, но лишь предельно обостряет нравственный выбор человека. И выбор этот в «век пароходов и железных дорог» необходимо сделать каждому самостоятельно.

Если в творчестве технический прогресс являлся для писателя предметом философских размышлений, то в жизни он сталкивался с ним непосредственно — особенно во время переездов в Старую Руссу и обратно. Вторая половина XIX в., время бурного развития железных дорог и парового транспорта, сделала поездки в провинцию из столицы доступнее. Примечательно, что, еще не побывав в Старой Руссе, Достоевский был уверен, что дорога туда из Петербурга окажется скорой и простой. Это выгодно отличало ее от пути в Моногарово, где по ходатайству сестры писателя, В. М. Ивановой, сосед Костюрин предлагал ему снять дачу на лето. 20 апреля 1872 г. Достоевский сообщал сестре:

«…такъ какъ вопросъ о дачѣ для насъ слишкомъ важенъ, то мы, по совѣту Владиславлевыхъ и поручили имъ (у Владиславлева тамъ отецъ) нанять дачу въ Старой Руссѣ. Владиславлевы хвалятъ мѣсто, хвалятъ воды, дешевизну и комфортъ. Правда мѣсто озерное и сыренько, это извѣстно, но что дѣлать. <…> Скажу только, что кажется навѣрно наймемъ въ Старой Руссѣ, тѣмъ болѣе что ужъ очень много удобствъ — дешевизна, скорость и простота переѣзда и наконецъ домъ съ мебелью, съ кухонной даже посудой, воксалъ1 съ газетами и журналами и проч. и проч.»2.

Однако реальность оказалась иной: несмотря на относительную близость Старой Руссы к Петербургу (около 265 верст), путь туда вовсе не был ни скорым, ни простым. В 1870-е гг. такая поездка представляла собой целое путешествие, занимала не менее суток (а порой и почти двое) и требовала смены видов транспорта.

Проблема маршрутов Достоевского в Старую Руссу и обратно затрагивалась в работах Л. М. Рейнуса [Рейнус, 1969: 10; 1985: 4–5, 19–20], Н. Н. По-досокорского [Подосокорский] и И. В. Хохлова [Хохлов: 25–26, 68]. Тем не менее цельную картину передвижений писателя и его семьи можно составить только на основе комплексного анализа этих данных, дополненных сведениями из архивных материалов А. Г. Достоевской и путеводителей по России второй половины XIX в.

Путешествие в Старую Руссу начиналось с Николаевского (ныне Московского) вокзала: поезд увозил пассажиров по первой российской железнодорожной магистрали, соединившей Москву с Санкт-Петербургом. Однако эта дорога обошла стороной древние города Новгород и Старую Руссу, поэтому путникам приходилось выбирать один из трех маршрутов.

Первый путь предполагал пересадку на станции Чудово (от Петербурга до Чудова — 111 верст) и дальнейшее следование по узкоколейке до Новгорода (участок Чудово — Новгород был введен в эксплуатацию только 18 мая 1871 г. и составлял 69 верст) ³ . Из Новгорода начиналась водная часть путешествия — пароходом через Ильмень до Старой Руссы.

Существовал и альтернативный вариант — с преодолением двух водных отрезков. Можно было проехать на поезде дальше — до станции Волховская. Рядом с ней находилась Соснинская пристань, откуда пароход уходил вниз по Волхову до Новгорода. Там путников ждал другой пароход, который через Ильмень и далее по рекам Ловать и Полисть доставлял их к конечной цели — в Старую Руссу.

Сухопутный маршрут тоже имелся: почтовая дорога, огибавшая Ильмень, соединяла Новгород и Старую Руссу, но ее протяженность составляла 80 верст (почти 85 км). Для семьи с детьми и багажом этот путь был неприемлем, и Достоевские никогда им не пользовались [Рейнус, 1985: 4–5]. Поэтому самым надежным и удобным оставалось открытое еще в 1857 г. водное сообщение: оно занимало меньше времени и было популярнее гужевого транспорта.

Водный способ путешествия был настолько значимым, что в конце XIX в. в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона» специально отмечалось наличие пароходного сообщения между двумя городами ⁴ . Перевозками занималось Общество пароходства по Волхову, которому в 1867 г. принадлежали 14 пароходов: восемь пассажирских, два буксиро-пассажирских и четыре буксирных. В 1870-е гг. по Волхову ходили десять из них, носивших выразительные — «игривые» и «крылатые» — названия: «Красотка», «Кокетка», «Молодец», «Чайка», «Комар», «Бабочка», «Пчёлка» и др. [Хохлов: 52]. В объявлении Общества пароходства за 1867 г. расписание было представлено следующим образом:

«Время отправленiя пароходовъ ежедневно съ открытiя навигацiи. Отъ Волховской станцiи до Новгорода въ 2¹/ 2 часа пополудни по приходѣ на Волховскую станцiю 1-го пассажирскаго поѣзда изъ С.-Петербурга и 2-го пасса-жирскаго изъ Москвы.

Изъ Новгорода до Волховской станцiи въ 8¹/ 2 часовъ утра къ отходу отъ Волховской станцiи 2-го пассажирскаго поѣзда изъ Москвы.

Отъ Новгорода до Старой Руссы въ 9 часовъ утра. Отъ Старой Руссы до Новгорода въ 3¹/ 2 часа пополудни. Въ случаѣ сильныхъ вѣтровъ пароходы въ Старую Руссу не отправляются»⁵.

В правилах для пассажиров 1870-х гг. ярко отразилась социальная структура эпохи. Билет первого или второго класса давал право на размещение в общих каютах; пассажиры же третьего зачастую не имели даже крытого помещения — они ехали прямо на палубе, где не предусматривалось и мест для сидения. Деление на три разряда соблюдалось строго: переход из «своего» класса в другой карался штрафом [Хохлов: 90–95] ⁶ .

Это формальное, закрепленное в правилах расслоение было хорошо знакомо Достоевскому по многочисленным поездкам — и именно оно легло в основу его очерка «Маленькие картинки (в дороге)» (июль 1874 г.). Произведение, изначально имевшее подзаголовок «Дорожные типы», примечательно тем, что в нем непосредственно объединяются реальные впечатления писателя от путешествий на поездах и пароходах — в том числе в Старую Руссу — с их художественным преломлением.

В центре внимания писателя оказывается публика «кормовая» (первый класс), которую он называет «избраннее» вагонной. Однако, сосредоточившись на ней, Достоевский лишь мельком упоминает публику «носовую». И все же эта мимолетная зарисовка, особенно выразительная в черновой рукописи (см. Илл. 1), где еще видна живая работа мысли, дает яркое представление о другом мире:

«Тамъ мелкотравчатые, тамъ узлы съ поклажей ⁷ , давка и тѣснота ⁸ , тамъ вдовы и сироты, тамъ матери кормятъ грудью дѣтей, тамъ общипанные старички получающіе пенсію ⁹ , тамъ ¹⁰ переѣзжающіе священники, цѣлыя артели рабочихъ, мужики съ своими бабами, и краюхами хлѣба, пароходная прислуга, кухня ¹¹ » ¹² .

Илл. 1 . Страница черновой рукописи очерка Ф. М. Достоевского « Маленькие картинки (в дороге)»

Fig. 1 . A page from the draft manuscript of Fyodor Dostoevsky’s essay “ Little Pictures (On the Road)”

Так в очерке возникает контрастное сопоставление двух миров, разделенных не только пароходной палубой, но и самой жизнью. Между ними, по наблюдению Достоевского, пролегает непреодолимая граница:

«Кормовая публика, вездѣ и всегда, совершенно игнорируетъ носовую и не имѣетъ объ ней никакого понятiя» ¹³ .

В конце лета из-за обмеления рек Ловати и Полисти судно нередко не доходило до самой Старой Руссы. Конечными точками маршрута становились пристани на берегу Ильменя: деревни Устрика (совр. Устрека) ¹⁴ , Кривое Колено или Звад (совр. Взвад) ¹⁵ . Самой безопасной считалась пристань Устрика — «единственное почти мѣсто, гдѣ суда могутъ укрыться отъ бури. Кромѣ сей пристани, есть нѣсколько заливовъ, окруженныхъ лѣсомъ, которые защищаютъ отъ вѣтра; но въ лѣтнее время и они опасны, по причинѣ большихъ наносовъ» ¹⁶ .

Оставшиеся 18 верст (около 20 км) между озером и городом пассажиры преодолевали либо в повозке с местным ямщиком, либо на шлюпках береговой службы, либо на трешкотах — плоскодонных лодках, которые приводились в движение лошадьми, тянувшими их бечевой с берега. Соответственно, обратный путь в Петербург при обмелении Полисти и Ловати начинался не в Старой Руссе, а на этих же озерных пристанях, куда нужно было добраться, чтобы сесть на пароход.

Навигация по Волхову продолжалась с первой половины апреля до середины ноября, а по Ильменю — с мая по ноябрь. Самым опасным временем для путешествий по воде «считалась осень, когда наступала "бурливая погода", и весна, когда уровень воды достигал максимальных значений. В озере суда подстерегали немалые опасности. Ветер-шелонник, дувший с юго-запада, из устья реки Шелони, поднимал высокую волну и прибивал суда к пологому северо-восточному берегу. <…> Восточные же ветра сносили суда к высокому и каменистому юго-западному берегу, где было трудно найти укрытие, зато легко налететь на подводные камни» [Хохлов: 11–12]. Опытные судоводители дожидались южного ветра и непременно заручались поддержкой высших сил. В цитируемой И. В. Хохловым публикации «Петербургского листка» 1878 г. об этом написано прямо: «Чтобы безопасно переехать Ильмень, необходимо выжидать на заводской пристани южного ветра и пускаться в озеро, отслужив в церкви Николаю Чудотворцу молебен. Это обязательно для всех судов, переходящих Ильмень» [Хохлов: 12].

Илл. 2 . Три фрагмента «Военно-топографической карты Российской империи» 1872 г. (сост. Ф. Ф. Шуберт). Слева от озера Ильмень — Устрики , справа — Взвад

Fig. 2 . Fragments (3) of the “Military Topographic Map of the Russian Empire” from 1872 (comp. by F. F. Schubert). To the left of Lake Ilmen — Ustriki, to the right — Vzvad

Первое путешествие Достоевских в Старую Руссу (1872)

Первая поездка семьи Достоевских ярко иллюстрирует трудности этого многоступенчатого, рискованного, но в то же время живописного маршрута. Они выехали утром 15 мая 1872 г., а добрались до места лишь к вечеру следующего дня. Путь из Петербурга до станции Волховская занимал, по воспоминаниям А. Г. Достоевской, около четырех часов [Достоевская: 274]. Главная же задержка случилась на Соснинской пристани, где пришлось прождать парохода до полуночи.

Соснинская пристань имеет давнюю историю, берущую начало в XV в., когда здесь был основан Николаевский Полистский монастырь (упразднен в 1764 г.) ¹⁷ . К 1870–1880-м гг. Соснинка превратилась в крупное поселение с количеством жителей до двух тысяч человек, занятых судостроением и перевалкой грузов. Весной это место выглядело особым образом. П. Н. Полевой (1839–1902) оставил выразительное описание:

«Любопытное зрѣлище представляетъ Соснинская пристань весною, во время разлива, когда выступившiй изъ береговъ Волховъ заливаетъ всѣ улицы поселка и сообщенiе между отдѣльными домами становится возможно только на лодкахъ или при помощи животрепящихъ плотовъ и мостковъ, на-скоро-настланныхъ между смежными избами. Явленiе это до такой степени обычно для соснинскихъ жителей, что они даже заранѣе приспособляютъ къ нему свои дома, строя ихъ въ два этажа или два этажа съ мезониномъ и опирая нижнiй этажъ на высокiя, прочныя сваи»¹⁸ (см. Илл. 3 ).

Именно такой — затопленной весенним разливом — и должна была предстать Соснинская пристань перед Достоевскими во время их первого путешествия в Старую Руссу.

Ожидание парохода запомнилось Анне Григорьевне обилием комаров. На пристани супруги обратили внимание на местных ребятишек: лица детей были покрыты волдырями и красными пятнами. Встревоженные родители, заподозрив в деревне оспу, испугались за маленьких Любу и Федю. Однако местные жители быстро их успокоили: никакой заразы в округе нет, это всего лишь «комарики детей забижают». «…Мы убедились, что это и в самом деле "комарики", так как лица и ручки наших детей были сильно обезображены их укусами», — заключила мемуаристка [Достоевская: 274]. Следы от этих укусов заживали более двух недель. 30 мая 1872 г. Достоевский писал жене, находившейся с дочерью в Петербурге:

«Пятнушки у Ѳеди гораздо меньше, но онъ ужасно расчесалъ до рубцовъ свои ноги, т. е. еще прежнiе пупрышки отъ Волховскихъ комаровъ и здѣшнихъ клоповъ. Все это видѣлъ Шенкъ ¹⁹ и сказалъ что никакой нѣтъ болѣзни, что комарные волдыри пройдутъ сами собою, а пятнушки вздоръ и если чешутся то тѣмъ лучше, ибо всякая дѣтская сыпь чѣмъ больше чешется, тѣмъ и безвреднѣе. Его слова. А у Ѳеди и сыпи то нѣтъ» ²⁰ .

Случай с детьми Достоевских был далеко не единичным: комары являлись «своеобразной "визитной карточкой"» Соснинской пристани [Хохлов: 16]. Как отмечал один из пассажиров того времени, «на свежем же воздухе мириады комаров — здесь как-то особенно больших и назойливых — дают себя сильно чувствовать, так что путешественник надолго сохраняет следы своего пребывания на Соснинской станции» (цит. по: [Хохлов: 16]).

Причины такого изобилия гнуса становятся понятны из описаний самой местности, которые приводит И. В. Хохлов в своей книге. Путешественников поражали условия жизни в Соснинке: селение «стоит на болоте, тонет в грязи, а иные избы просто срублены на столбах, торчащих из воды. Крестьяне этих оригинальных хижин сообщаются посредством высоких мостиков, на лодках или просто переправляются вброд. Можно себе представить поэтому, какая царит сырость в надворных избах и до какой степени заражается комнатный воздух от болотной гнили» (цит. по: [Хохлов: 13]). Эти детали не оставляют сомнений: постоянная сырость и близость болот создавали идеальную среду для размножения комаров, превращая ожидание парохода в испытание для путников (см. Илл. 3, 4 ).

Илл. 3 . Дома деревень на Волхове во время весеннего разлива (рисунок с натуры М. Зиновьева, гравировка К. Адта)²¹

Fig. 3. Houses in villages on the Volkhov River during the spring flood (sketch from life by M. Zinoviev, engraving by K. Adt)

Илл. 4 . ²¹ Соснинская пристань ²²

Fig. 4 . Sosninskaya Wharf

Отплытие Достоевских из Соснинки состоялось в полночь. Ночное судоходство в то время было опасным: как отмечает исследователь, меры для обеспечения безопасности в темное время суток стали предприниматься только в начале XX в. — «с 1911 г. по распоряжению Министерства путей сообщения в ночное время фарватер освещался сигнальными фонарями» [Хохлов: 74]. До этого пароходы шли почти вслепую. Впрочем, судя по воспоминаниям А. Г. Достоевской, супругов это не тревожило: в середине мая ночи в Новгородской губернии уже достаточно светлы. Они до рассвета «просидели на палубе, любуясь на реку и на только что распустившиеся деревья по берегам Волхова», на «белые зубчатые стены Кремля» и «золоченые главы Софийского собора», слушая, как «в холодном воздухе гулко раздавался колокольный звон к заутрене» [Достоевская: 274].

Живописные берега Волхова пленяли и других путешественников, оставивших свидетельства о поездках в эти края. Несколькими годами ранее, 23 июня 1868 г., Ф. И. Тютчев признавался в письме другу: «Дорога сюда действительно на редкость приятная. Плыть пароходом по Волхову, как до, так и после Новгорода, особенно в это время года, — величайшее удоволь-ствие» ²³ . А в 1893 г. художник и литератор И. Ф. Тюменев, совершавший путешествие «путем из варяг в греки», так передавал свои впечатления:

«Берега Волхова, съ воды, очень красивы и не лишены оттѣнка нѣкоторой грандiозности. Сама рѣка кажется здѣсь (близь устья) больше Невы, красота ея пустынная, своеобразная; песчаные берега высоки и обрывисты; на лѣвомъ берегу пѣсокъ красный, на правомъ — бѣлый»24.

В том же очерке Тюменев описал, что открывалось взору по пути из Соснинской пристани в Новгород: усадьбы Грузино и Званка, связанные с именами А. А. Аракчеева и Г. Р. Державина:

«Въ Сосницкой пристани (Волховская станцiя тожъ) мы пересѣли на другой пароходъ, идущiй уже прямо до Новгорода.

На сколько чинно и въ то же время холодно Аракчеевское Грузино, на столько мила и симпатична Державинская Званка. Она расположена на высокомъ кургано-образномъ холмѣ и почти вся скрыта отъ глазъ зеленою оградою окружающей ее чуть не столѣтней рощи. Теперь тамъ, по завѣщанiю жены поэта, устроенъ дѣвичiй монастырь. Старый Державинскiй домъ на самой вершинѣ холма, извѣстный по гравюрамъ, нѣсколько перестроенъ, но его легко можно узнать»25.

Достоевские не оставили записей об этих местах, но, следуя тем же маршрутом, они, несомненно, могли видеть и суровое Грузино, и поэтическую Званку, проплывая мимо них по Волхову.

Позже, уже на пароходе, идущем из Новгорода в Старую Руссу, Достоевские любовались озером Ильмень, которое «благодаря безоблачному небу <…> казалось нежно-голубым», и очертаниями Старой Руссы с ее издалека виднеющимися церквями. Из-за извилистой Полисти город «то приближался, то отдалялся» [Достоевская: 275]. Поэтическое описание видов, открывшихся Достоевским весной на том же пути, оставил П. Н. Полевой:

«…Если выѣзжать изъ Новгорода приходится весною, когда обильное половодье захватываетъ всѣ ближайшiя окрестности Новгорода широкою гладью водъ на десятки верстъ, когда прибрежья Волхова сливаются въ одно широкое озеро съ Ильменемъ — такая поѣздка на пароходѣ въ Русу можетъ доставить истинное удовольствiе туристу. Едва пароходъ минуетъ городскiя прибрежныя зданiя, передъ глазами пассажировъ, сидящихъ на палубѣ — всѣ окрестности Новгорода такъ и всплываютъ, словно зеркаломъ отражаемыя стекловидною поверхностью водъ разлива, охватившаго небольшiя взгорья и холмики. На этихъ временныхъ островкахъ красуются деревни, выступаютъ изъ зелени садовъ монастыри, бѣлѣютъ одинокiя церкви. И куда ни оглянешься, вездѣ слѣды минувшей жизни, остатки старины — вездѣ исторiя… Вотъ на-лѣво отъ васъ, на прибрежномъ холмѣ, Г о р о д и щ е, въ которомъ прежде живали новгородскiе князья со своею дружиною; вонъ, немного лѣвѣе и дальше, С п а с ъ в ъ Н е р е д и ц а х ъ — древняя, какимъ-то чудомъ уцѣлѣвшая церковь XII вѣка; вонъ С к о в о р о д с к i й монастырь, отовсюду окруженный водами разлива, стоитъ, какъ на блюдцѣ, на своей с к о в о р о д к ѣ. А вотъ, какъ разъ противъ него, на болѣе возвышенномъ лѣвомъ берегу Волхова, красуется знаменитый Ю р ь е в ъ м о н а с т ы р ь. Изъ-за густой зелени роскошныхъ монастырскихъ садовъ, гордо высятся его бѣлыя стѣны, а изъ-за нихъ возносятся и ярко горятъ на солнцѣ своими густопозлащен-ными главами многочисленные монастырскiе храмы»26.

После первой поездки в Старую Руссу Достоевские «очень устали с дороги», но их день завершился «в добром и в радостном настроении» [Достоевская: 276].

Илл. 5 . Пароходная пристань в Старой Руссе.

Издание М. Конгейма. Начало XX в.27

Fig. 5 . Steamship Wharf in Staraya Russa.

Published by M. Kongeim. Early 20th century

От пристани до вокзала, от вокзала до пристани: разлуки и встречи семьи Достоевских (1872–1878)

Последующие путешествия семьи в эти края описаны уже не так подробно, как первое: сведения о них приходится собирать по крупицам — из произведений27Достоевского, воспоминаний Анны Григорьевны, переписки супругов и ее примечаний к письмам, сделанных уже после кончины Федора Михайловича и до сих пор не опубликованных полностью28. Эти пояснения вдовы писателя не только комментируют текст писем, но и существенно расширяют биографический контекст, позволяя увидеть за строками письма живые обстоятельства семейной жизни.

Согласно письмам Достоевского, в первый год пребывания в провинции он, привыкший к столичному ритму, остро раздражался на местный быт и скуку. Его тогдашние впечатления о Старой Руссе были резко отрицательными, о чем он откровенно писал жене 28 мая 1872 г.:

«Публика здѣсь очевидно ужасно церемонная, тонная, все старающаяся ²⁹ смахивать на гран-мондъ, съ сквернѣйшимъ французскимъ языкомъ. Дамы всѣ стараются блистать костюмами, хотя все должно быть дрянь страшная. Сегодня въ саду открытiе театра, идетъ комедiя Островскаго; цѣны высоки, но хотѣлъ было пойти для знакомства. Кофейныхъ, кондитерскихъ мало ужасно. Ужасный мизеръ эти воды и паркъ мнѣ рѣшительно не нравится. Да и вся эта Старая Русса ужасная дрянь» ³⁰ .

12 июня 1872 г. тоска и неприятие дошли до отчаяния:

«Хоть бы я разбился какъ нибудь въ припадкѣ, хоть какое нибудь да развлеченiе.

Гаже, противнѣе этого житья быть не можетъ, вмѣстѣ съ Старой Руссой» ³¹ .

Однако в примечаниях вдовы столь резкая реакция Достоевского получает объяснение: первое впечатление от города было омрачено целой чередой тяжелых семейных обстоятельств ³² . Мемуаристка подробно раскрывает их в воспоминаниях: перелом руки у дочери Любы, возвращение семьи в Петербург без младшего сына Феди, операция дочери, травма тещи А. Н. Сниткиной, смерть сестры Анны Григорьевны М. Г. Сватковской, а также болезнь самой мемуаристки и угроза для ее жизни [Достоевская: 273–289]. « Боюсь что зарядило несчастьями », — писал Достоевский жене 30 мая 1872 г. ³³

Впоследствии отношение Достоевского к Старой Руссе радикально изменилось: город стал для него любимым местом летнего отдыха и работы. Анна Григорьевна в очерке, подготовленном для «Исторического Вестника», отмечала:

«Ѳедоръ Михайловичь чрезвычайно любилъ Старую Руссу <…> . Измученный болѣзнью и тревожной петербургской жизнью, онъ счастливъ былъ отдохнуть въ тишинѣ и въ уединенiи. Уединенiе же было полное: знакомыхъ у него было здѣсь мало, ничто не мѣшало работать и онъ по цѣлымъ днямъ могъ предаваться своему любимому дѣлу — литературѣ. Здоровье Ѳ. М. всегда поправлялось въ Руссѣ: насыщенный солями воздухъ былъ цѣлебенъ для его раз-строенной груди. Цѣнилъ Ѳ. М. Старую Руссу и за то, что дѣтки его быстро поправлялись и крѣпли, проводя цѣлые дни на воздухѣ» ³⁴ .

Характерно, что в черновых набросках к этим воспоминаниям (записная книга 1883–1885 гг.) Анна Григорьевна хотела упомянуть и дорогу в Старую Руссу, но остановилась, зачеркнув начатое слово ³⁵ . Эта правка красноречива: мемуаристка сознательно сосредоточилась на том, что было важнее всего, — на тишине, покое и целебном воздухе, которые так ценил писатель.

• Н.    Н. Подосокорский подсчитал, что в период с 1872 по 1880 г. Достоевский проезжал через Новгород по пути из Петербурга в Старую Руссу и обратно не менее 41 раза [Подосокорский]. В те годы Новгород служил обязательным промежуточным пунктом на этом маршруте.

Согласно переписке Достоевского с женой и ее воспоминаниям, путь писателя из Старой Руссы в Петербург иногда пролегал через деревни Звад (в августе 1873 г.) и Устрику (в сентябре 1875 г.), отстоявшие от города на 18 и более верст (около 22 и 27 км по современной автодороге соответственно). Деревня Кривое Колено, где тоже останавливался не доезжавший до Старой Руссы пароход, когда реки мелели, упоминается в переписке Достоевских лишь однажды — в письме Анны Григорьевны от 10 июля 1873 г. Само письмо не сохранилось, но в ее записной книге изложено его содержание: «… сообщаю, что пароходъ ходитъ только до Криваго колѣна ( отъ Руссы въ 7 верст < ахъ >) а оттуда трешкотъ; совѣтую взять извощика » ³⁶ .

Деревня Звад возникла на месте Звадского монастыря в Старорусском уезде. По данным за 1865 г., здесь насчитывалось 57 дворов, имелись часовня и пристань на реке Ловать, а жители, которых было 235 человек обоего пола, традиционно занимались рыболовством37. Достоевскому, проезжавшему в августе 1873 г. в Петербург через Звад в разгар летней жары, запомнился резкий запах, царивший в селении:

«Звадъ стоитъ на припекѣ, тѣни нѣтъ, строенiе богатое, живутъ зажиточно но вонь во всѣхъ домахъ ( чрезвычайно въ тоже время чистыхъ ) нестерпимая. Пахнетъ вялеными снѣтками, ибо въ каждомъ домѣ, подъ крышей устроено вяленiе снѣтковъ» ³⁸ .

Жена писателя в примечании к его письму объяснила причину, по которой Достоевский оказался в этой деревне:

«Звадъ — большая деревня на берегу озера Ильменя. Въ августѣ рѣка Полисть мелѣла и пароходъ не доходилъ до Старой Руссы, а бралъ пассажировъ въ Звадѣ. Сюда ѣхали на трешкотѣ ( баркѣ ), но можно было доѣхать на лошадяхъ, что и сдѣлалъ Ѳ. М.» ³⁹ .

Осеннюю поездку 1875 г. из Старой Руссы в Петербург через древнюю деревню Устрику ⁴⁰ , расположенную на берегу Ильменя, подробно описала в воспоминаниях Анна Григорьевна. Из-за задержки парохода семья провела там целые сутки и остановилась на ночлег. В этой же деревне едва не произошла беда: при перегрузке багажа с парохода на пароход Достоевская чуть не оставила рукописи романа «Подросток», «которые муж завтра же должен был отвезти в "Отечественные записки" и получить в счет гонорара столь необходимые <…> деньги» [Достоевская: 338].

Хотя других упоминаний о конкретных поездках через Устрику в мемуарах и письмах семьи нет, очевидно, что писатель останавливался на этой самой безопасной на Ильмене пристани и до 1875 г. Именно эта деревня стала прообразом глухой прибрежной деревни Устьево в романе «Бесы», завершенном в конце 1872 г. Факт переноса реального топонима в художественную действительность засвидетельствовала Анна Григорьевна в черновом варианте воспоминаний ⁴¹ и в примечаниях к сочинениям мужа, добавляя: « Случалось, что оставались въ "Устрикѣ" два дня сряду » (цит. по: [Панюкова: 106]).

Действительно, в 1872 г., в период работы над романом «Бесы», семья Достоевских не раз совершала водные путешествия через эти места. Около 20 мая, после первой поездки в Старую Руссу, писатель возвращался с женой и дочерью Любой в Петербург (девочке предстояла операция после перелома руки); 26 мая он вновь отправился в Старую Руссу, а в начале сентября пароход вез семью писателя обратно — через Новгород в Петербург [Летопись; т. 2: 314, 319].

В записях Анны Григорьевны сохранилось подробное описание тех трудностей, с которыми Достоевским приходилось сталкиваться при возвращении из Старой Руссы через Устрику:

«Обратное путешествiе изъ Руссы въ концѣ августа или въ сентябрѣ ( а мы старались подольше здѣсь остаться ) представляло большiя трудности. Пароходъ уже не доходилъ до Руссы, а останавливался на озерѣ, въ виду рыбачьей деревни "Устрики". Они отстоятъ верстахъ въ 18 ^и отъ города и приходилось туда ѣхать въ тарантасѣ. Въ деревнѣ не было пристани, а нужно было подъѣзжать къ пароходу на лодкахъ; но и лодки, по мелководью, не подходили къ самому берегу, а потому храбрые шли къ лодкѣ, шаговъ 15–20, прямо по водѣ, а осторожныхъ, особенно дамъ, до лодки переносили на своихъ спинахъ рыбачки-бабы. Осенью пароходъ очень качало и, приставая къ пароходу, мы рисковали уронить въ воду дѣтей, которые, разумѣется боялись, плакали и бились въ нашихъ рукахъ» ⁴² .

Скорее всего, впечатления от последнего в 1872 г., сентябрьского, путешествия — с долгим ожиданием парохода осенним днем в Устрике — отразились в предпоследней главе третьей части романа «Бесы», носящей символическое название «Последнее странствование Степана Трофимовича».

Верховенский, отправившийся в город Спасов (само название топонима указывает на чаяния героя), оказывается в Устьеве — деревне, чья жизнь полностью зависит от капризов пароходного сообщения. В описании этого места угадываются черты реальной Устрики:

«…всѣ здѣшнiе мужики, хотя и рыболовы, а что тѣмъ собственно и промыш-ляютъ что каждымъ лѣтомъ съ постояльцевъ берутъ плату какую только имъ вздумается. Деревня эта не проѣзжая, а глухая, и что потому только и прiѣзжа-ютъ сюда что здѣсь пароходъ останавливается, и что когда пароходъ не при-ходитъ, потому чуть-чуть непогода, такъ онъ ни за чтò не придетъ, то наберется народу за нѣсколько дней, и ужъ тутъ всѣ избы по деревнѣ заняты, а хозяева только того и ждутъ; потому за каждый предметъ въ три цѣны берутъ…» [Д9: 606].

Герой пропускает пароход, «который на этотъ разъ явился аккуратно» — вместо того чтобы спешить на пристань, он «очень даже обрадовался что пароходъ ушелъ» [Д9: 610]. Бытовая неурядица — вынужденное сидение в глуши — оборачивается благословенной отсрочкой, моментом истины, когда Верховенский выпадает из суеты «века пароходов и железных дорог» и оказывается лицом к лицу с вечностью. Именно здесь, на пороге близящейся смерти, странствующий герой Достоевского обращается к Евангелию. Книгоноша Софья Матвеевна читает ему место из Евангелия от Луки об исцелении бесноватого — и в этом чтении угасающему герою открывается высшая правда:

«…это точь-въ-точь какъ наша Россiя. Эти бѣсы выходящiе изъ больнаго и входящiе въ свиней — это всѣ язвы, всѣ мiазмы, вся нечистота, всѣ бѣсы и всѣ бѣсенята накопившiеся въ великомъ и миломъ нашемъ больномъ, въ нашей Россiи, за вѣка, за вѣка!» [Д9: 613].

В этот миг он осознает свою меру ответственности. С верой в будущее России к нему возвращается и вера в бессмертие — так в главе о последнем странствовании Степана Трофимовича раскрывается евангельский эпиграф всего романа: история об исцелении одержимого (cм. об этом: [Захаров, 2012: 656–658]).

Города Спасова — прообраза будущей освобожденной от бесов России — герой достичь не может. В Устьеве, месте последнего своего приюта, Степан Трофимович заболевает и угасает, «точно догорѣвшая свѣча» [Д9: 622]. Реальная дорожная задержка в Устрике, переосмысленная художественным воображением писателя, превращается в символический рубеж. И хотя в мемуарном и эпистолярном наследии прямых свидетельств о посещении Достоевским этой деревни в 1872 г. не сохранилось, сам роман «Бесы» неопровержимо свидетельствует об этом пути Достоевского. Дорога в воображаемый Спасов через Устьево (реальную Устрику) — это важная веха его творческой биографии, запечатленная в одном из ключевых эпизодов романа.

Даже в наиболее благоприятный для навигации летний период путь до Старой Руссы оставался тяжелым испытанием. Сам писатель 5 июля 1873 г. назвал эту дорогу « пренесносной » ⁴³ , и всякая поездка туда неизменно вызывала у него тревогу. Ценную подробность к этим словам добавляет примечание Анны Григорьевны, помнившей все особенности пути спустя годы. Она не только детально описывает весь маршрут Федора Михайловича до Старой Руссы, но и указывает, сколько времени он занимал:

«Въ тѣ времена сообщенiе съ Руссой было затруднительно: приходилось ѣхать по Николаевской Желѣзной дорогѣ до станцiи Волховъ, гдѣ пересаживаться на пароходъ и ѣхать по рѣкѣ Волхову до Новгорода. Здѣсь на извощикѣ черезъ городъ переѣзжали на другой пароходъ, который чрезъ Озеро Ильмень и по р. Полисти доставлялъ пассажировъ въ Старую Руссу. Путешествiе, даже при благопрiятной погодѣ, длилось болѣе сутокъ и сопровождалось многими затрудненiями и неудобствами»44.

За время многочисленных поездок писатель хорошо изучил непредсказуемость местной навигации, о чем не раз упоминал в письмах жене. Трудности подстерегали путешественника на каждом этапе: начиная от нестыковок расписаний и заканчивая суровыми условиями перевозки пассажиров.

Так, 27 мая 1872 г. утомленный дорогой Достоевский сообщал из Старой Руссы о внезапном изменении расписания парохода:

«Въ настоящую минуту у меня голова кружится потому что я ничего не спалъ. Въ Новгородѣ парохода не застали, потому что онъ, по поводу открытiя воксала, сдѣлалъ экстренный рейсъ съ губернаторомъ, но пришелъ въ 6 часовъ утра и все таки приняли на пароходъ не иначе какъ по взятiи билета уже въ ¼ 8 ^го . Съ двухъ до 6 часовъ провелъ я въ гостинницѣ Соловьева, гдѣ впрочемъ спалъ часа полтора» ⁴⁵ .

Особенным мучением для пассажиров была посадка на пароход с помощью трешкотов, доставлявших людей с берега на борт. В первоначальном варианте воспоминаний Анна Григорьевна дала яркую характеристику этому судну, назвав его « большой баркой, по черепашьи двигавшейся по рѣкѣ », и добавив: « Ѣзда на трешкотѣ, въ жаркiй день, въ низкой и душной, набитой пассажирами каютѣ, представляла истинное мученiе » ⁴⁶ . О том, в каких условиях происходила пересадка, свидетельствует письмо Достоевского жене от 10 августа 1873 г.:

«Пароходъ сначала прошелъ мимо, чтобъ отыскать трешкотъ, а потомъ уже обратно взялъ насъ. Тѣ которые ѣхали на трешкотѣ разсказывали по-томъ буквально ужасы. Съ 9 ^ти часовъ до 4 ^хъ ихъ тащили, зной сверху и вѣтеръ съ озера, и шевельнуться нельзя, и ни одного куска хлѣба, даже воду надо было тутъ же доставать изъ озера. Всѣ, буквально всѣ, проклинали трешкотъ» ⁴⁷ .

Вероятно, и самому Достоевскому приходилось не раз добираться до парохода на трешкотах. 12 июля 1873 г. он писал жене, объясняя задержку:

«Ѳедю и Любу цалуй, если Люба будетъ плакать въ Субботу что я не прiѣхалъ ⁴⁸ скажи ей что теперь трешкотъ задержалъ и что я черезъ 2 дня прiѣду» ⁴⁹ .

Илл. 6. Трешкот. Фрагмент рисунка В. М. Максимова в журнале «Пчела» (1876. № 18)

Fig. 6 . Treshkot (a type of river barge). Fragment of a drawing by V. M. Maksimov in the journal “Pchela” (1876. No. 18)

Писатель выяснил, что в пароходных буфетах часто не оказывалось еды — только кофе и чай, — и поэтому 10 августа 1873 г. советовал жене захватить « на всю дорогу провизiи » ⁵⁰ .

Накопленный за эти поездки опыт позволил Достоевскому точно определить, что лучшее время для путешествий по Ильменю — с июня по середину июля. В письме жене от 14 июня 1872 г. он уже со знанием дела пояснял:

«Что пароходъ не доходитъ, — то это вздоръ. Сегодня еще пришелъ къ самому берегу. Онъ будетъ не доходить въ концѣ Iюля или въ Августѣ, когда рѣка обмѣлѣетъ <…> Ужасно боюсь за васъ съ Любой, за вашу дорогу. Опасно еще то, что чуть вѣтеръ и пароходъ нейдетъ, а выжидаетъ. Тебѣ бы въ Петербургѣ взять прямо до Руссы и съ пароходомъ» ⁵¹ .

Опыт многочисленных поездок заставлял писателя заранее просчитывать возможные трудности пути. Летом 1874 г., находясь на лечении в Эмсе и борясь с простудой, Достоевский с беспокойством думал о своем возвращении:

«Съ нѣкоторой заботой помышляю о томъ какъ мнѣ придется возвращаться, и главное заботитъ меня дорога изъ Петербурга въ Ст. Руссу: еще чего добраго придется ждать парохода, возиться съ озеромъ» ⁵² .

Из-за долгой и трудной дороги писатель нередко заболевал. Тяжелым испытанием становился не только сам переезд, но и ожидание транспорта в Новгороде — месте пересадки с парохода на поезд (или наоборот). В поезде же Достоевский чувствовал себя хорошо. Как вспоминала Анна Григорьевна в записной книжке 1881 г., заполнявшейся по свежим воспоминаниям, сразу после смерти мужа: « Дорогой по жел < ѣзной > дорогѣ < он > имѣлъ отличный апетитъ и бывало непремѣнно поужинаетъ и въ Новгородѣ и въ Чудовѣ. Въ вагонѣ дремалъ, а иногда и спалъ » (цит. по: [Андрианова, Тихомиров: 43]). Для здоровья писателя были опасны именно ночные часы, проведенные на платформе, когда летняя одежда уже не спасала от пронизывающего холода и сырости.

Именно такая ситуация изложена в письме от 26 июля 1873 г., где Достоевский предупреждает жену о своей возможной задержке с возвращением в Старую Руссу и признается, что приболел, причем точно знает причину недомогания:

«Знаешь Аня, я вѣдь знаю когда простудился; Это было въ три часа ночи на станцiи Новгородской дороги при переходѣ на Николаевскую, тутъ пришлось 1½ часа ждать, и я провелъ ихъ на платформѣ въ ужасный холодъ и туманъ. Тогда и подумалъ: а ну какъ простужусь. Всѣ были или въ пледахъ или въ теп-ломъ пальто, а я одинъ только въ Лѣтнемъ» ⁵³ .

Этот, казалось бы, незначительный эпизод — ночное стояние на платформе в ожидании пересадки — дорого обошелся писателю. 10 августа того же года, вновь жалуясь на ухудшившееся самочувствие после переезда из Старой Руссы в Петербург, он предупреждает Анну Григорьевну об опасностях перепада температур, советуя теплее одевать детей в дорогу:

«Кстати Аня, знай что когда повезешь дѣтей, то нужно очень, очень укутывать. Часъ слишкомъ когда ждутъ Николаевскую дорогу, ( въ Чудовѣ ) ужасно холодно и сыро. Мнѣ въ тепломъ пальто стало холодно. Въ вагонахъ же духота и жара, а тутъ вдругъ на этотъ холодъ отворятъ окно» ⁵⁴ .

Мысль о предстоящем путешествии детей не отпускала писателя, и 19 августа 1873 г. он опять вернулся к этой теме — теперь уже с новыми практическими наставлениями:

«Я Аня очень много думаю о вашемъ путешествiи. Теперь вотъ погода хорошая. По моимъ расчетамъ къ 25 будетъ луна къ полнолунiю и ливмя дождь. Для дѣтей надо имѣть про запасъ настоящую зимнюю одежду. А въ вагонахъ нужно спорить за мѣста, настаивать. Только случаемъ иногда найдешь хорошее мѣсто. На Николаевской хуже всего въ этомъ отношенiи» ⁵⁵ .

Илл. 7–8 . Железнодорожный вокзал в Новгороде (фасад и вид сбоку). 1870-е гг. Издание книжного магазина И. И. Доррер.

Железная дорога появилась в городе в 1870-х гг., и вокзал стал одним из центров городской жизни Fig. 7–8. The railway station building in Novgorod (front and side view). 1870s. Published by I. I. Dorrer’s Bookstore.

The railway appeared in the city in the 1870s, and the station became one of the hubs of urban life

Кульминации тревога Достоевского за близких в пути достигла в апреле 1875 г.: переживания за безопасность жены обернулись эпилептическим припадком.

6 апреля Анна Григорьевна отправилась из Старой Руссы в Петербург для встречи с братом. Поскольку навигация на Ильмене еще не открылась, путь до Новгорода, где находилась железная дорога, ей пришлось проделать на извозчиках через Шимск — крупную транзитную станцию на этом маршруте. Достоевский, оставшийся в Руссе, с тревогой мысленно просчитывал каждый этап ее перемещений и делился своими опасениями в письме. Судя по пометам в рукописи, он писал его в крайне рассеянном и нервном состоянии (изначально ошибочно датировав 6 марта, а затем исправив на 6 апреля):

«Конечно ты до Шимска уже доѣхала, но какъ то далѣе будетъ? До твоей телеграмы буду въ безпокойствѣ. Какъ то не вѣрится чтобъ ты скоро кончила въ Петербургѣ. Къ тому же, къ твоему возвращенiю, навѣрно будетъ и распутица и Шелонь пройдетъ. Ну что, въ самомъ дѣлѣ, если мы и Святую встрѣтимъ безъ тебя? Очень будетъ тяжело» ⁵⁶ .

(После смерти мужа Анна Григорьевна сделала к этому письму примечание, уточнив, что станция Шимск находится на реке Шелони и является серединой дороги между Руссой и Новгородом ⁵⁷ .)

8 апреля, в день, когда с Достоевским случился припадок, Анна Григорьевна отправила ему письмо о благополучном прибытии в Петербург, предполагая выехать обратно на следующий день: « Дорога очень хороша и я на ней нисколько не устала » ⁵⁸ . Однако это послание пришло уже после того, как писатель, придя в себя после припадка, отметил в записной тетради:

«Предчувствовалъ сильно съ вечера да и вчера. Только что сдѣлалъ папиросы и хотѣлъ сѣсть чтобы хоть 2 страницы написать романа, какъ помню , полетѣлъ ходя среди комнаты. Пролежалъ 40 минутъ».

Примечательно, что припадок буквально стер из его памяти сам факт отъезда жены:

«Пошелъ будить уже 40 минутъ спустя Аню и удивился услышавъ отъ

Лукерьи что барыня уѣхала» ⁵⁹ .

В череде разлук и встреч супругов Достоевских были не только страх и тревога, но и минуты щемящей нежности, которые создавала сама атмосфера проводов на пристани. Пароходы провожают иначе, чем поезда, — из-за эмоциональной атмосферы долгого расставания и близости водной стихии, символизирующей большую дистанцию. В отличие от быстрых поездов, отплытие судна — это медленный, торжественный процесс, когда провожающие могут долго видеть уходящий корабль с причала, а вода обостряет ощущение разлуки. Эти переживания были хорошо знакомы семье Достоевских.

Сохранились пронзительные свидетельства Анны Григорьевны о том, как в августе 1873 г. дети провожали отца в Петербург. Когда пароход с Федором Михайловичем на борту отошел от пристани, маленький Федя, которому было всего два года, горько расплакался. Дочка Люба, сама едва сдерживая рыдания, пыталась утешить брата: «… не плачь Ѳединька, папа скоро пріѣдетъ ». Но горе разлуки оказалось слишком сильным, и вскоре оба ребенка заливались слезами ⁶⁰ .

Сам писатель тяжело переживал это расставание. Уже 13 августа 1873 г. он писал жене из Петербурга, растроганный ее письмом:

«Милый мой голубчикъ Анечка, получилъ твое милое письмо и очень мнѣ грустно было читать какъ дѣтишки заплакали когда я уѣхалъ. Милые голубчики! Скажи имъ сейчасъ же, что Папа ихъ помнитъ, цалуетъ и въ Пе-тербургъ зоветъ. Обнимаю и цалую ихъ безпрерывно и благословляю» ⁶¹ .

Детское сознание маленького Феди запечатлело проводы отца, отъезжающего на пароходе, особенно ярко. Анна Григорьевна сохранила трогательный разговор с сыном, в котором фантазия ребенка причудливо соединила тоску по отцу и реалии пароходной жизни. Когда мать сказала, что папа пришлет письмо, Федя серьезно ответил, что « письмо упадетъ въ воду ». Анна Григорьевна тут же расшифровала для мужа логику сына: « т. е. онъ думалъ, что ты все ѣдешь на пароходѣ и что письмо кинешь на берегъ, а потому оно и упадетъ въ воду » ⁶² . В этой наивной картине мира отец, проплывающий мимо на пароходе, должен был бросить письмо прямо с борта — и, конечно, оно неминуемо падало в воду, так и не долетев до берега. Эта грустная фантазия лучше любых мемуаров свидетельствует о том, насколько глубоко образ парохода — символа разлук и встреч — вошел в жизнь семьи Достоевских.

25 мая 1875 г. Федор Михайлович вновь упоминал в письме этот долгий и трогательный момент расставания на пристани. Он писал Анне Григорьевне:

«Скажи Ѳедичкѣ что я очень, очень долго его видѣлъ съ парохода а Лиличку какъ она мнѣ кланялась. Въ самомъ дѣлѣ я видѣлъ и разглядѣлъ ясно какъ вы всѣ пошли съ парохода» ⁶³ .

Эта деталь — возможность долго видеть родных, стоящих на берегу, пока пароход медленно набирает ход, — делала расставание особенно зримым, осязаемым и оттого еще более горестным.

Однако не только водные пути становились свидетелями семейных сцен — не менее важное место в жизни Достоевских занимала и железная дорога. И если пароходные проводы дарили минуты долгого прощания, то поезд, напротив, вторгался в их жизнь стремительно и порой пугающе. Сохранилась небольшая запись из чернового варианта воспоминаний Анны Григорьевны, которая при внешней простоте оказывается удивительно емким текстом. В нем отразились и особенности детского мировосприятия, и человеческий облик великого писателя:

«Моя Люба ( которой было года 4 ) увидя въ темную ночь въ Чудовѣ приближающiйся ⁶⁴ поѣздъ съ двумя ярко-сiяющими фонарями впереди, страшно испугалась, прижалась къ намъ и вскрикнула: "Папочка, мамочка, чтò съ нами теперь будетъ?" Ѳ. М. тотчасъ взялъ ее на руки и сталъ утѣшать. Бѣдненькой представилось, что на насъ идетъ страшное чудовище съ двумя горящими глазами и съ пылающимъ пламенемъ ртомъ, которое навѣрно насъ всѣхъ поглотитъ. Ѳ. М., видя ея испугъ, продержалъ ее у себя на колѣняхъ въ вагонѣ ⁶⁵ пока совсѣмъ не разсвѣло и она не успокоилась» ⁶⁶ .

Четырехлетняя Люба, глядя в темноту на приближающийся поезд, видит не техническое изобретение, а архетипическое чудовище « съ двумя горящими глазами и съ пылающимъ пламенемъ ртомъ ». Анна Григорьевна точно фиксирует механизм рождения детского страха: незнакомое и большое трансформируется в сознании ребенка в мифологический образ, готовый « насъ всѣхъ поглотитъ ». В этом испуге прорывается главный экзистенциальный вопрос, который может задать человек, столкнувшийся с неведомой угрозой: «Что с нами теперь будет?».

Реакция Федора Михайловича на этот испуг характеризует его как чуткого отца. Он не стал объяснять дочери, что чудовища не существует, не апеллировал к логике, а понял иррациональную природу ее страха. Писатель, умевший заглядывать в темные глубины души, знал: монстр, живущий в воображении, страшнее реального. Его утешение было простым и действенным: он взял дочь на руки и продержал ее на коленях до рассвета, пока она не успокоилась. В этом жесте — физическая защита, человеческое тепло и отцовское терпение, оказавшиеся сильнее детского страха.

Так маршруты разлук и встреч Достоевских, вписанные в географию сурового русского северо-запада, становились не просто бытовой подробностью, а важной частью семейной жизни и творческой биографии писателя. Будь то медленно удаляющийся от пристани пароход, дающий минуты прощания, или стремительно несущийся из темноты поезд, рождающий детский ужас, — оба навсегда остались в памяти близких писателя, запечатленные Анной Григорьевной с теплотой и документальной точностью.

Зимний путь Достоевских (1874–1875)

Если летняя навигация по Ильменю была неудобной и подчас опасной, то зимний путь и вовсе превращался в рискованное предприятие. Когда судоходство прекращалось, единственной короткой дорогой, связывавшей Старую Руссу с Новгородом, был санный путь — напрямик через замерзшее озеро. Однако на бескрайней снежной равнине путника подстерегал серьезный риск: легко можно было сбиться с дороги и заблудиться [Рейнус, 1969: 10].

Чтобы уменьшить расходы на содержание семьи, Достоевские приняли решение провести зиму 1874–1875 г. не в Петербурге, а в Старой Руссе [Достоевская: 319]. Это, однако, не избавило их от необходимости совершать неоднократные поездки в столицу. Как сообщал писатель пасынку Павлу Исаеву 10 сентября 1874 г., « придется, по дѣламъ, быть раза три въ зиму въ Петербургѣ, дней на 10 каждый разъ, но и при этомъ, по расчету денежной выгоды, чуть не вдвое выйдетъ противъ Петербургскаго » ⁶⁷ . О том же он писал и В. Ф. Пуцыковичу 11 августа 1874 г.: « Я остаюсь на всю зиму ( для усиленной работы ) въ Старой Руссѣ, но однакоже три-четыре раза въ зиму буду наѣзжать въ Петербургъ, дней на десять и болѣе. Первый прiѣздъ мой состоится около Сентября въ половинѣ » ⁶⁸ .

В декабре 1874 г. Анна Григорьевна выехала из Старой Руссы в Петербург по издательским делам, и Федора Михайловича охватило сильное волнение за ее путь по зимнему Ильменю. Его тревога за супругу отразилась в письме от 17 декабря: « Гдѣ то ты теперь, доѣхала-ли до Новгорода » ⁶⁹ .

Сама Анна Григорьевна впоследствии вспоминала об этой поездке как об опасном приключении:

«На возвратном пути пришлось целой партией ехать чрез замерзшее озеро Ильмень (этим верст на тридцать сокращался путь), но в самом начале наши сани-розвальни, в которых сидело по трое, чуть не попали в полыньи Волхова. Ямщики разбрелись искать дорогу, и мы более часу просидели в глубоких сугробах, пока умные животные не вывезли нас на наезженный путь. Пришлось раза два вывалиться и из саней в глубокий снег и разыскивать в нем свою поклажу, но в общем все кончилось благополучно» [Достоевская: 328].

Вскоре и самому писателю предстояло испытать тяготы зимней дороги и пересечь замерзшее озеро Ильмень. 4 февраля 1875 г. Федор Михайлович выехал из Старой Руссы в Петербург для переговоров с Н. А. Некрасовым о сроках дальнейшего печатания «Подростка», а также посоветоваться с профессором Д. И. Кошлаковым относительно новой поездки в Эмс для лечения. Добравшись до Новгорода, Достоевский сразу же сообщил жене о трудностях первого этапа пути:

«Милая Аня, ровно въ 6 часовъ по полудни мы прiѣхали въ Новгородъ. Эти клячи летѣли какъ вѣтеръ и на обѣихъ станцiяхъ отдыхали всего по 40 ми-нутъ. Дорога порядочная, но я на послѣдней пряжкѣ прозябъ неестественно, и именно подошвы ногъ. Въ моихъ калошахъ претонкая подошва. До такой боли прозябъ что хоть кричи. Впрочемъ и руки и спина тоже прозябли» ⁷⁰ .

О том, что писателю пришлось « ѣхать по озеру Ильмень ( верстъ 50 )», можно узнать только из примечания Анны Григорьевны к этому письму ⁷¹ . На следующий день, 5 февраля, он наконец добрался до Петербурга:

«Въ тѣхъ и другихъ вагонахъ проспалъ, скрючившись неестественно, почти всю дорогу, такъ что все таки несовсѣмъ разстроенъ нервами, хотя немножко усталъ» ⁷² .

Зная о пережитом мужем по дороге в Петербург, Анна Григорьевна, оставшаяся в Старой Руссе, в письме от 13 февраля 1875 г. проявила трогательную заботу о его возвращении. Она не только беспокоилась о его здоровье, но и продумала каждую деталь предстоящего пути:

«Голубчикъ мой боюсь какъ ты будешь домой возвращаться, купи голубчикъ мой себѣ валенки, ради Бога, или мѣшокъ для ногъ, такіе мѣшки продаются въ Гостиномъ Дворѣ въ сапожныхъ лавкахъ. Завтра же отыщу ямщика Андрея, Тимофея или Колчужкина и дамъ ему одѣяло; я скажу чтобъ они подъѣхали къ станціи, ты спроси у входа нѣтъ-ли изъ Старой Руссы ямщика, который привезъ одѣяло изъ дома Леонтьева. Если ямщиковъ тутъ нѣтъ, такъ надо ѣхать на постоялый дворъ и тамъ спросить» ⁷³ .

Так забота о мелочах — валенках, одеяле, надежном ямщике — становилась единственной защитой перед суровой стихией, через которую пролегал путь к домашнему теплу в Старой Руссе.

«Ни на каком другом поезде ты в Руссу не попадешь» (1878–1880)

Регулярное пароходное сообщение по маршруту Старая Русса — Новгород начало постепенно угасать с открытием в 1878 г. на этом участке движения пассажирских поездов по узкоколейной железной дороге. Поезд был более быстрым, комфортабельным и надежным: он мог отправляться в любые день и время, так как не зависел от погоды на Ильмене и уровня воды в Полисти.

В мае 1878 г. Достоевскому написал М. А. Языков, проживавший в Новгороде с 1875 г. и служивший управляющим акцизными сборами (о взаимоотношениях Достоевского и Языкова см.: [Андрианова, 2017]). В его письмах сообщалось о готовящемся открытии железной дороги:

«Вчера, одинъ изъ строителей Старорусской желѣзной дороги сообщилъ мнѣ, что на 20 ^е Мая назначена коммиссiя для осмотра дороги. Если дорога окажется годною, то и назначатся тотчасъ послѣ этого постоянные поѣзды. Во всякомъ случаѣ не позже 25 Мая, такъ какъ 26 ^го Мая уже предполагается открытiе леченiя водами, о чемъ и спѣшу, дорогой и сердечно уважаемый Ѳедоръ Михаиловичъ Васъ увѣдомить» (10 мая 1878 г.);

«На дняхъ я поспѣшилъ увѣдомить Васъ, многоуважаемый Ѳедоръ Михаи-ловичь о томъ, что старорусская желѣзная дорога откроется до 25 числа сего Мая мѣсяца; но вчера меня извѣстили, что это распоряженiе почему-то отложено, вслѣдствiе чего она откроется не ранѣе 25 и не позднѣе 1 ^го Iюня, о чемъ и нахожу нужнымъ сообщить Вамъ, прося принять увѣренiе въ глу-бокомъ уваженiи и искренней преданности» (17 мая 1878 г.) (цит. по: [Андрианова, 2017: 44]).

Инициатором соединения курорта Старая Русса с Новгородом (а через него — со всей транспортной сетью империи) железной дорогой выступил петербургский купец И. А. Варгунин. Строительство вело общество «Новгородская железная дорога» начиная с августа 1876 г. Участок от Новгорода до Старой Руссы, с ветвью к пристани на реке Шелони, был открыт 12 июня 1878 г. ⁷⁴ На линии Новгород — Шимск — Старая Русса было построено семь станций: Негоща, Борок, Шимск, Шелонь, Верещина, Перетерки, Старая Русса (тупиковая, конечная). На пути было несколько мостов, самый большой из которых — через реку Шелонь — построили разводным. Пассажирский поезд состоял из 10 классных, а также почтового и багажного вагонов ⁷⁵ .

Благодаря новой железнодорожной ветке столичная публика получила удобный доступ к курорту Старая Русса. Важность магистрали была столь велика, что в 1880 г. доктор А. А. Рохель (с которым Достоевский поддерживал приятельские отношения) вынес это достижение на титул своей книги о Старорусских минеральных водах, указав: «Прямое желѣзнодорож-ное сообщенiе съ С.-Петербургомъ и Москвою» ⁷⁶ .

Илл. 9 . Титульный лист издания А. А. Рохеля «Старорусские минеральные воды» (1880)

Fig. 9 . Title page of A. A. Rokhel’s publication “Starorusskie Mineralnye Vody” (1880)

По мнению старорусского краеведа А. М. Василькова, в октябре 1878 г. Достоевский с семьей возвращался из Старой Руссы в Петербург на поезде [Васильков: 15]. В хозяйственной тетради Анны Григорьевны действительно есть отметка об отъезде 2 октября ⁷⁷ , однако документальных свидетельств, которые бы подтверждали, что обратный путь был проделан именно по железной дороге, не обнаружено.

Появление железнодорожной станции в Старой Руссе не вытеснило водное сообщение полностью. Конкуренция между пароходом и поездом оказалась выгодна пассажирам, спровоцировав заметное снижение цен. Так, стоимость проезда из Новгорода в Старую Руссу составляла от 90 копеек до 2 рублей 25 копеек (в зависимости от класса), а до Соснинской пристани — от 65 копеек до 1 рубля 40 копеек [Хохлов: 53]. Для сравнения: в 1878 г. цена билета на весь маршрут от Санкт-Петербурга до Старой Руссы на поезде варьировалась от 3 рублей 35 копеек в третьем классе до 9 рублей 11 копеек в первом [Васильков: 15]. Всерьез подорвать популярность речных перевозок поезда так и не смогли: путешествие на пароходе до Новгорода оставалось не только более дешевым, но и живописным. П. Н. Полевой, отдавая должное преимуществам железной дороги, тем не менее признавался:

«Должно, однакоже, сознаться, что переѣздъ изъ Новгорода въ Старую Русу на пароходѣ несравненно прiятнѣе переѣзда по желѣзной дорогѣ, въ малень-кихъ, тѣсныхъ и душныхъ ея вагонахъ»78.

Любопытно, что в конце июля 1878 г. приятель Достоевского М. А. Языков, который еще в мае того же года анонсировал писателю строительство железной дороги между Новгородом и Старой Руссой, рекомендовал именно водный маршрут:

«Слѣдуетъ изъ П < етер > бурга выѣхать въ 9 часовъ утра, взявъ билетъ до Волховской станцiи, откуда во второмъ часу дня отправляется параходъ прямо въ Новгородъ, куда и прибываетъ къ семи часамъ вечера» (цит. по: [Андрианова, 2017: 48]).

Более того, 15 августа 1879 г., к примеру, Анна Григорьевна с детьми возвращалась из Руссы не поездом, а пароходом:

«Выѣхали мы 15 Авг. въ среду въ ½ 7 ^го на пароходѣ до Новгорода, и отъ Новгорода до Волхов. станціи. Погода была восхитительная, не жаркая, и дѣти были въ восторгѣ отъ путешествія. Ѳедя почти все время стоялъ на носу и сообщалъ мнѣ разныя свои мысли про барки, рыбаковъ, охотниковъ и пр.

На пароходѣ съ нами ѣхала жена Отца Ивана Соборнаго ( она везла дочь въ Новгородъ учиться ) » ⁷⁹ .

Гораздо более определенно можно утверждать, что поездом из Старой Руссы Достоевский отправился в две важнейшие в его творческой биографии поездки: летом 1878 г., после скоропостижной смерти сына Алёши, — в Оптину пустынь, и в мае-июне 1880 г. на Пушкинский праздник в Москве.

В 1878 г. писатель сначала выехал из Старой Руссы в Москву по делам, чтобы уже оттуда отправиться в Оптину пустынь с философом Владимиром Соловьевым. Основной источник сведений об этой поездке — письмо к жене, написанное 29 июня 1878 г. сразу по возвращении в Москву ⁸⁰ . В нем он шаг за шагом описал путешествие, благодаря чему маршрут можно реконструировать: Старая Русса → Новгород Великий → Чудово → Москва (поездом). Затем: Москва → станция Сергиево (поездом) — и, наконец, станция Сергиево → Козельск → Оптина пустынь (на лошадях). Обратный путь был таким же. Достоевский выехал из Старой Руссы, вероятно, 17–18 июня; прибыл в Оптину пустынь 25 июня и, пробыв там двое суток, вернулся в Москву 28–29 июня, чтобы в первых числах июля отправиться обратно в Старую Руссу [Летопись; т. 3: 276–280].

Стоимость проезда из Старой Руссы в Москву в 1878 г. уточнил А. М. Васильков. Она составила в вагонах первого класса — 21 руб. 26 коп., второго класса — 12 руб. 23 коп., третьего класса — 8 руб. 14 коп. [Васильков: 15].

Поездка в Оптину пустынь имела для Достоевского двойное значение: она принесла ему личное утешение в невыносимом горе (писатель специально стремился попасть в монастырь к сороковинам сына Алёши, приходившимся на 24 июня). Эта поездка стала важнейшим импульсом в творческой истории будущего романа «Братья Карамазова»; о ней писали современники (Вл. С. Соловьев, Д. И. Стахеев, П. А. Матвеев), исследователи: [Котельников], [Беловолов], [Дмитриев], [Захаров, 2016, 2022], [Андрианова, 2016], [Андрианова, Тихомиров, 2019], [Тихомиров, 2020] и др. Вернувшись в Старую Руссу в начале июля, Достоевский практически сразу приступил к работе над романом «Братья Карамазовы» — своим вершинным произведением.

Поездка Достоевского в Москву на открытие памятника Пушкину также подробно засвидетельствована в его переписке. 12 мая 1880 г. А. С. Суворин предлагал писателю свои услуги: сообщал о возможности взять для него билет на экстренный поезд, отправлявшийся из Петербурга 24 мая по льготной цене:

«Если поѣдете, черкните мнѣ два слова. Вы знаете, конечно, что желѣзная дорога Николаевская назначила экстренный поѣздъ 24 мая, на который билеты надо брать 20-го, 21, 22 и 23 мая, по уменьшенной цѣнѣ, именно 17 р. 50 к. ⁸¹ второй классъ и 25 р. первый классъ туда и обратно со включенiемъ и госуд. сбора. Изъ Москвы надо ѣхать обратно 27, 28, 29 или 30 мая съ почтовымъ поѣздомъ, по желанiю въ любое изъ этихъ чиселъ. Если Вы захотите ѣхать изъ Петербурга, то я могу взять для Васъ заблаговременно билетъ» ⁸² .

Однако Достоевский решил отправиться самостоятельно, минуя столицу. 14 мая он отвечал Суворину: «… мнѣ сподручнѣе и выгоднѣе ѣхать самому » ⁸³ .

В источниках сохранились противоречивые сведения о дате отъезда писателя в Москву. В письме В. Ф. Пуцыковичу от 18 июля 1880 г. он указывал, что выехал из Руссы 20 мая:

«Но изъ Старой Руссы тотчасъ же (20 Мая) отправился въ Москву на празд-никъ Пушкина, и вдругъ послѣдовала кончина Императрицы» ⁸⁴ .

Однако эта дата противоречит всем остальным свидетельствам и, по-види-мому, является ошибкой памяти писателя, вызванной, возможно, его колебаниями относительно точного дня отправления. 22 мая в 6 часов 8 минут Достоевский отправил телеграмму в редакцию журнала «Русская Мысль» В. М. Лаврову:

«Буду въ Москвѣ 23 Маiя 10 часовъ вечера. Достоевскiй» ⁸⁵ .

Анна Григорьевна в воспоминаниях точно указала дату отъезда мужа: «Выехал Федор Михайлович 22 мая, и я с детьми поехала провожать его на вокзал» [Достоевская: 410], а в примечании к письму мужа от 23/24 мая зафиксировала и маршрут, и время:

«Въ тѣ времена, чтобы попасть изъ Руссы въ Москву, надо было доѣхать до Ст. Чудово ⁸⁶ , и отсюда уже продолжать путь по Н. Ж. Дорогѣ. Выѣзжали въ 7 часовъ вечера, прибывали черезъ сутки, въ 10 час. вечера» ⁸⁷ .

Благодаря ее свидетельствам мы можем установить, что 22 мая в семь вечера Достоевский и отправился в путь. До станции Чудово его сопровождала теща А. Н. Сниткина. « Съ Анной Николавной разстались въ Чудовѣ задушевно облобызавшись », — сообщил Достоевский жене ⁸⁸ .

Железнодорожная станция «Старая Русса» находилась тогда за городом и имела вокзал с паровозным депо. Сам вокзал представлял собой одноэтажное деревянное здание с двумя выходами — на платформу и привокзальную площадь. При вокзале находилось почтовое отделение ⁸⁹ .

Илл. 10. Здание железнодорожного вокзала в Старой Руссе до 1897 г.⁹⁰

Fig. 10. The railway station in Staraya Russa before 1897

Поезд повез писателя на север, к Новгороду. Как только миновали Новгород, в вагоне пронеслась весть: скончалась императрица Мария Александровна (27 июля 1824 — 22 мая 1880). Достоевский подумал, что празднества могут ⁹⁰ отменить, и даже хотел вернуться обратно из Чудова, но « удержался отъ невѣденiя » и поехал дальше ⁹¹ .

Путь от Чудова до Москвы шел по главной магистрали Николаевской железной дороги. В письме, помеченном двойной датой 23/24 мая, Достоевский рассказывал жене:

«И вотъ только 23, уже выѣхавъ изъ Твери, купилъ Москов. Вѣдомости, и въ нихъ прочелъ извѣщенiе отъ Генералъ-Губернатора Долгорукаго, что Государь повелѣлъ отложить Открытiе Памятника "до другаго времени". Такимъ образомъ прiѣхалъ въ Москву уже совсѣмъ безъ цѣли. Думаю выѣхать во Вторникъ 28, утромъ въ 9 часовъ» ⁹² .

Итак, в Твери была сделана остановка и куплены газеты, и, наконец, 23 мая в десять часов вечера поезд прибыл в Москву на Николаевский вокзал ⁹³ .

Путь Достоевского на Пушкинский праздник пролегал через следующие станции: Старая Русса → Новгород → Чудово → Тверь → Москва (поездом). Писатель выехал в Москву 22 мая, планировал вернуться в Старую Руссу уже 28 мая, но из-за переноса праздника его пребывание в Москве затянулось на 18 дней (не считая дороги) ⁹⁴ .

Позднее, уже находясь в Москве, он получил от жены подробные инструкции относительно обратной дороги. В письме от 3 июня 1880 г. она настаивала на конкретном времени отправления, что проливает свет на расписание поездов того времени:

«Сдѣлай одолженіе, постарайся выѣхать 8 ^го утромъ въ 9 час. 30 мин., т. е. въ половинѣ 10 ^го и тогда ты пріѣдешь 9 ^го въ 11 часъ 25 м. утра это будетъ Духовъ день и мы придемъ тебя встрѣчать. Если же ты выѣдешь въ 1 часъ дня, 8 ^го , то пріѣдешь 9 ^го въ 11 час. ночи. Слѣдовательно въ Москвѣ пробудешь всего лишнихъ 3½ час. (съ ½ 10 ^го до часу) а зато въ дорогѣ будешь выжидать и пріѣдешь въ Руссу 12 часами позже. Ни на какомъ другомъ поѣздѣ ты въ Руссу не попадешь» ⁹⁵ .

10 июня в «час пополудни» Достоевский выехал из Москвы в Старую Руссу и вернулся к семье 11 июня 1880 г.:

«Выѣду 10 ^го и прибуду 11 ^го , да и то если незадержатъ на лишнiй день, а это очень возможно. Но я тогда увѣдомлю. Выѣзжать же мнѣ гораздо выгоднѣе съ поѣздомъ въ 1 часъ пополудни чѣмъ съ утрешнимъ, ибо тутъ только одна ночь не спать, а съ утрешнимъ двѣ, потому что ночь наканунѣ я небуду спать или просыпаться въ 6 часовъ» ⁹⁶ .

Так завершилась поездка, подарившая русской культуре бессмертную речь о Пушкине ⁹⁷ .

К началу XX в. время в пути из Петербурга в Старую Руссу значительно сократилось. Сравнивая поездки 1870-х гг. с современными и возвращаясь мыслями к тем годам, когда они путешествовали с мужем, Анна Григорьевна в 1910-е гг. оставила красноречивое свидетельство в черновом автографе мемуаров: «Въ настоящее время въ Старую Руссу можно попасть черезъ 8 часовъ. Въ тогдашнiя же времена на эту поѣздку приходилось затрачивать не менѣе полутора сутокъ»98.

Заключение

Долгий и изнурительный путь Достоевского в Старую Руссу и обратно — это не только географический маршрут, но и важная составляющая его творческой и семейной биографии.

Детальная реконструкция передвижений семьи Достоевских, основанная на печатных и архивных источниках, мемуарном наследии Анны Григорьевны и художественных текстах писателя, восстанавливает полную картину его поездок: Петербург — Чудово — Волховская — Соснинка — Новгород — Устрика / Звад / Кривое колено — Старая Русса. Эта география включает не только основные магистрали, но и запасные пути, которыми вынужденно пользовались путешественники при обмелении рек. Плавание через Волхов и Ильмень, с его опасностями, неудобствами и живописными видами, сформировало особый опыт разлук и встреч Достоевских, запечатленный в письмах и мемуарах.

Бытовые детали этих поездок — трешкоты, комары, ночные пересадки, риск зимних переправ через озеро — стали не просто фактами семейной жизни, но органичной частью художественного мира Достоевского. Ежегодно преодолевая «пренесносную» дорогу, Достоевский переплавил дорожные впечатления в яркие образы романа «Бесы» и очерка «Маленькие картинки (в дороге)». Путь к прозрению Степана Трофимовича Верховенского в глухой пристани явился художественным претворением реальной задержки писателя в Устрике.

С появлением в 1878 г. железной дороги на участке Новгород — Старая Русса водный путь по-прежнему сохранял привлекательность благодаря дешевизне, комфорту и живописным видам. Однако именно поездом писатель отправился в Москву — для посещения Оптиной пустыни после смерти сына и для участия в Пушкинских торжествах. Эти две поездки стали важнейшими вехами позднего периода его творчества.

Вложенная Достоевским в уста своих героев фраза «век пароходов и железных дорог» стала для писателя не просто хронологической меткой, а формулой эпохи. В ней техника и вера, суета и вечность, разлуки и встречи переплелись неразрывно — как в его собственной судьбе, так и в судьбах его персонажей.