Цифровая занятость: классификация и гендерная специфика (на примере Волгоградской области)

Волгоградский институт управления – филиал Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС), Волгоград, Россия, ,

Volgograd, Russia, ,

Labor Market in the Volgograd Region: Behavioral Trajectories Taking into Account Remote and Platform Employment” .

Введение . Одной из приоритетных задач современного социально-экономического развития является цифровая трансформация. В период с 2019 по 2024 гг. развитие цифрового уклада в России происходило в рамках реализации национального проекта «Цифровая экономика» ¹. С января 2025 г. на смену ему пришел новый – «Экономика данных и цифровая трансформация государ-ства»², ставящий одной из своих целей развитие практики применения искусственного интеллекта для повышения эффективности оказания персонализированных государственных услуг. Этот факт подтверждает приоритетность цифрового компонента как элемента национального развития, а показатель уровня цифровизации в разных областях деятельности становится важным критерием региональных различий. Значимым свидетельством регионального развития является индекс «цифровой зрелости», измеряющий уровень интеграции цифровых технологий в основные отрасли экономики и социальной сферы – здравоохранение, образование, городское хозяйство и строительство, общественный транспорт и государственное управление. Так, по итогам 2024 г., в Волгоградской области показатель «цифровой зрелости» составил 82,16 %, превысив плановое значение в 73,5 %³. Это говорит о высоком уровне использования информационно-технологических решений в вопросах регионального развития. Одним из индикаторов «цифровой зрелости» выступает доля электронных платформ, используемых в ключевых отраслях экономики региона.

По сведениям Комитета экономической политики и развития Волгоградской области, весной 2025 г. регион вошел в число первых субъектов России, где стартовала федеральная программа «Платформа роста»4, поддержанная АНО «Агентство стратегических инициатив» и объединенной компанией Wildberries и Russ. Образовательный проект направлен на повышение профессиональных компетенций предпринимателей при работе на электронных площадках федеральных маркет-плейсов5. Отметим, что за 2024 г. количество продавцов, реализующих товары посредством платформы Wildberries, увеличилось на 21 %, а продажи выросли вдвое – по сравнению с предыдущим периодом на 53 %6. Быстрый рост продаж и поддержка региональными властями платформенной экономики влияют на увеличение доли вовлеченных в этот вид деятельности граждан.

Появилось отдельное понятие «цифровая занятость». В отличие от обычной, предполагающей трудовую или иную деятельность, осуществляемую в целях производства, выполнения работ и оказания услуг для получения определенного дохода, цифровая занятость как понятие не имеет правового оформления, а воспринимается как социально-экономический феномен, характеризующий современный этап развития рынка труда.

В рамках исследования были использованы методы анализа, синтеза, исторический метод, метод компаративного анализа, метод классификаций, а также представлены результаты социологического исследования, осуществленного методом анкетного опроса.

Результаты . Согласно исследованию Т.А. Камаровой и Н.В. Тонких, цифровая занятость появляется в фокусе научного анализа после 2019 г. и становится популярным предметом публикационной активности (Камарова, Тонких, 2022: 23). При многообразии определений цифровую занятость преимущественно связывают с эффектом диджитализации социально-трудовых отношений: помимо применения информационно-коммуникативных технологий особенностью цифровой занятости является так называемый «цифровой продукт». Иначе говоря, трансформируется результат труда, который все чаще начинает приобретать форму объекта интеллектуальной собственности – это цифровой (программное обеспечение, например) или информационный продукт

(аналитика, конкретные сведения или результаты исследования, представленные в виде определенной отчетности).

При этом, основываясь на содержании трудов отечественных авторов (Гапоненко и др., 2025; Капелюшников, Зинченко, 2024; 2025) и зарубежных исследователей1 (Vallas, Schor, 2020), можно утверждать, что цифровая занятость носит разнообразный характер, исходя из различных классификационных признаков. К числу наиболее значимых из них следует отнести:

• 1)    формально-правовые признаки оформления отношений (официальный или неофициальный характер труда; работа через трудовой договор с пунктом об удаленном рабочем месте или дистанционной работе (глава 49.1 ТК РФ²) / гражданско-правовой договор на выполнение цифровых задач; применение налога на профессиональный доход (НПД) и электронно-цифровой подписи);

• 2)    технологические признаки (зависимость от цифровой инфраструктуры или стабильного интернет-соединения; коммуникация через цифровые платформы и использование облачных сервисов);

• 3)    управленческие признаки (управление по результатам труда, когда административная функции смещается с контроля процесса выполнения задачи и присутствия на рабочем месте на оценку конкретных измеримых результатов, что требует трансформации стиля руководства; асинхронная коммуникация как парадокс виртуальной коммуникации – дело в том, что при онлайн-взаимодействии отсутствие работника на стационарном рабочем месте зачастую приводит к тому, что удаленный сотрудник отвечает на задачу в течение рабочего времени, а не моментально или синхронно, этот аспект актуализирует самоорганизацию, цифровую грамотность и тайм-менеджмент как существенные компетенции работников в условиях цифровой занятости).

Рассмотрение обозначенной выше совокупности признаков цифровой занятости через призму популярной теории капиталов П. Бурдье (Бурдье, 2001) позволяет сделать вывод о том, что человек с большим социальным капиталом в традиционном формате трудовых отношений может эффективнее и легче конвертировать его в цифровую занятость. Иначе для высококвалифицированных специалистов вход в платформенную экономику является более доступным, а значит, и потенциально более вероятностным, что создает риск их перехода из традиционного формата трудовых отношений в цифровую занятость.

В теории П. Бурдье важно различать культурный (инкорпорированный - знания, навыки, грамотность; институционализированный - дипломы, сертификаты) и социальный капитал как совокупность актуальных или потенциальных ресурсов, связанных с принадлежностью к устойчивой сети более или менее институционализированных отношений взаимного знакомства и признания (Бурдье, 2004). При этом рейтинг на платформе или отзывы заказчиков формируют специфический цифровой символический капитал - капитал признания, престижа, доверия, который облегчает доступ к экономическим ресурсам.

Таким образом, новым полем социальных практик в условиях цифровой занятости становятся цифровые платформы, в которых социальный капитал алгоритмизируется в новые цифровые метрики (количество и качество отзывов, количество связей или «фолловеров», рейтинг, число завершенных проектов). Другими словами, цифровая занятость трансформирует природу социального капитала, переводя характер взаимодействий, привычный для традиционного формата занятости («сильные» связи по М. Грановеттеру (Грановеттер, 2009)), в формат «слабых», но глобальных связей. В результате этого создается новый габитус цифрового работника.

Категорию «габитуса» описывали в своих трудах М. Мосс (Мосс, 1996) и Н. Элиас (Elias, 1977), однако именно трактовка П. Бурдье является наиболее употребимой в современной социологии (Иванова, 2011: 117). По П. Бурдье, габитус понимается как целостная система диспозиций восприятия, мышления, оценивания и ощущений, формируемая в определенных социальных условиях и, как следствие, структурирующая социальные практики человека (Бурдье, 1998). Французский социолог трактует термин «диспозиция» в близком значении понятию «установки». В своей теории ученый говорит о социальной детерминированности и историчности установления сознания индивида в общественном развитии (Бурдье, 1998). Другими словами, выбор работником формата цифровой занятости во многом связан с его предрасположенностью к характеристикам цифровых платформ как нового поля практик: цифровая занятость актуализирует диспозицию гибкости, нестабильности и проектной логики. По нашему мнению, постоянный труд в режиме «проекта» как ограниченного во времени периода деятельности - типичного, например, для дистанционной работы – формирует габитус, для которого нестабильность воспринимается в качестве нормы. При этом исчезает диспозиция к долгосрочной карьере на одном месте, актуализируется принятие таких проявлений цифровой занятости, как фриланс, частичная занятость, удаленная работа как стандарт, а также формируется внутренняя готовность и согласие на период «простоя» между проектами.

Следует отметить, что условия цифровой занятости приводят к институционализации, в ходе которой эпизодические социальные практики постепенно закрепляются и трансформируются в устойчивые структуры общества. Иначе говоря, алгоритмы цифровых платформ, определяющие видимость профиля, условия доступа к заказам и систему штрафов, становятся новым регулятором трудовых отношений, фактически заменяя собой традиционные институты (правила внутреннего трудового распорядка, коллективный договор). Система рейтингов и отзывов формирует новый механизм социального контроля, который институционализируется как ключевой фактор успеха. Сами платформы выступают институтами-регуляторами, устанавливающими новую систему формальных и неформальных норм, регулирующих взаимодействия субъектов в условиях цифровизации.

Таким образом, сущностные стороны цифровой занятости, первоначально проявляющиеся в «легкости» входа, «свободе» и «гибкости» действий, в конечном счете формируют габитус цифрового работника в условиях нестабильной среды. Ориентированный на самоконтроль и оптимизацию, он создает иллюзию полной свободы и ответственности за успех. На самом деле работник в условиях цифровой занятости инвестирует свой культурный и социальный капитал в платформы, конвертирующие их в символический и экономический капиталы, но при этом платформа присваивает основную часть экономического капитала и контролирует «правила игры». Иначе, цифровая занятость маскирует структурные принуждения (обязательные протоколы и алгоритмы работы платформ, рыночная конъюнктура) и перекладывает риски с системы на индивида, в результате чего проблемы в работе воспринимаются как личные неудачи, а не как результат действия нового поля деятельности.

Следовательно, если анализировать признаки цифровой занятости через призму социологической теории П. Бурдье, возникают следующие противоречия:

• 1)    иллюзия меритократии: цифровая занятость маскирует социальное неравенство через акцентуацию открытости и доступности;

• 2)    прекаризации занятости: негативная цифровая метрика оказывает значительное и одностороннее влияние на работника, делая его положение неустойчивым;

• 3)    индивидуализация ответственности: субъект вынужден индивидуально накапливать капиталы (обучаться, выстраивать деловые связи или заботиться об организации рабочего места) и также индивидуально нести риски.

Следует отметить, что коллективные институты (например, профсоюзы), которые раньше выступали как накопители и защитники социального капитала, в цифровой среде ослаблены. Тем самым, цифровая занятость как социально-экономический феномен закрепляет индивидуализацию, конкуренцию и отчуждение как признаки деятельности, приносящей доход работнику.

Однако наиболее значимыми критериями отнесения того или иного вида деятельности к формату цифровой занятости, помимо результата труда, по нашему мнению, является характеристика найма, нормирование рабочего времени, уходящего на производство результата труда, и вид организации социально-экономического взаимодействия.

Исходя из выявленных критериев, цифровую занятость целесообразно разделить на два вида - платформенную и дистанционную. Обе они могут быть реализованы в качестве дополнительной занятости, характеризуются гибкостью в нормировании рабочего времени, однако различаются по характеру коммуникации.

В целях изучения распространенности цифровой занятости в Волгоградской области в октябре 2025 г. было проведено социологическое исследование с использованием метода анкетирования (n = 500, выборка репрезентативная, многоступенчатая с квотированием по полу и возрасту на последнем этапе), реализованного в рамках гранта № 24-28-20066 «Состояние рынка труда Волгоградской области: поведенческие траектории с учетом дистанционной и платформенной занятости».

По результатам исследования был сделан вывод о том, что среди опрошенного населения региона нет четко сложившегося понимания сущности цифровой занятости, однако 51 % участников опроса «имеют представление», а 22 % считают, что «отлично знают и понимают сущность платформенной и дистанционной занятости».

При этом важно отметить, что платформенная и дистанционная занятость в оценках опрошенных граждан тесно связаны с категорией самозанятости как особенным налоговым режимом. Этот показатель является важным в силу того, что самозанятость как нетрадиционный тип занятости нивелирует трудовые отношения и способствует распространению цифрового формата взаимодействий в экономической сфере.

Большинство респондентов хорошо проинформированы о сущности анализируемого понятия: только 5 % опрошенных из числа жителей региона «не понимают и не знают, что самозанятость – это налоговый режим на профессиональный доход, введенный с 2019 г.», а 38 % респондентов имеют «отличное представление» об этом.

Распространенность платформенной и дистанционной занятости также анализировалась через вопросы анкеты, связанные с оценкой регулярности этого типа занятости. Как следует из результатов опроса, у большинства респондентов отсутствует опыт платформенной и дистанционной занятости, при этом у 7 % участников социологического исследования регулярной является платформенная занятость, а 12 % респондентов регулярно включены в занятость дистанционную. При корреляции со сферами деятельности наиболее распространенным видом платформенной занятости стала занятость в сфере транспорта и связи, а дистанционно занятыми были преимущественно специалисты из IT и сферы образования.

Отдельным пунктом исследования является анализ гендерной специфики распространения практики цифровой занятости. Следует отметить, что понятие «гендер», введенное в научный оборот еще в 1960-е гг. Р. Столлером (Stoller, 2020), в современной науке представляет собой социальный конструкт, определяющий роли и поведение мужчины и женщины в обществе. Определение гендерной специфики связано с выявлением стереотипов социально ожидаемого цифрового поведения в зависимости от биологического пола, а также в фиксации общественного неравенства в вопросе доступа к ресурсам и возможностям среди мужчин и женщин (разрыв в оплате труда или барьеры в карьерном росте, например). По нашему мнению, эти различия подтверждают тезис о гендере как социальном конструкте. С точки зрения типичности распространенности анализируемых видов занятости среди опрошенного населения превалирующим для мужчин является платформенная занятость, однако с точки зрения статистической значимости этот показатель не является факторным. Другими словами, цифровая занятость равномерно распределяется среди опрошенных мужчин и женщин.

Однако важно отметить, что при положительной оценке нестандартных форм труда женщины чаще, чем мужчины отмечали гибкость в нормировании рабочего времени как главное преимущество цифровой занятости. Примечательно также, что именно женщины в два раза чаще по сравнению с мужчинами в ходе опроса заявляли о своем желании «работать удаленно». При этом показательно, что именно респонденты женского пола, занятые на основании официально оформленного трудового договора, то есть по найму, при ответе на вопрос о причинах выбора традиционного формата занятости чаще мужчин выбирали вариант «гарантии (заработка, трудовых отношений, на отпуск, социальный пакет)». Это свидетельствует о том, что для женщин помимо экономического фактора значимым является социальный критерий гарантии стабильности и свободы действий в вопросах как профессиональной деятельности, так и повседневной жизни (совмещение работы с заботами о семье, детях и пожилых родителях).

Другими словами, выбор женщин в пользу удаленной занятости и одновременно высокая значимость для них социальных гарантий обусловлены не биологическими причинами, а укоренившимися в обществе гендерными ролями, которые предписывают женщине первичную ответственность за семью и домашний очаг. Дистанционная занятость воспринимается как инструмент, позволяющий совмещать эти роли с профессиональной реализацией, однако незащищенность платформенной занятости вступает в противоречие с потребностью в стабильности. Таким образом, гендерная специфика цифровой занятости в регионе проявляется не столько в уровне вовлеченности (он сопоставим), сколько в мотивации и барьерах: для женщин ключевым драйвером выступает гибкость графика (возможность совмещения), а основным барьером - отсутствие социальных гарантий. Все это указывает на высокий, но пока не реализованный потенциал дистанционной занятости среди женского населения при условии институционализации защитных механизмов.

Заключение . Проведенное исследование фиксирует, что цифровая занятость, представленная платформенной и дистанционной формами, становится значимым сегментом рынка труда Волгоградской области, вовлекая около десятой части трудоспособного населения. Трансформация трудовых отношений под влиянием цифровизации, рассмотренная через теорию капиталов П. Бурдье, демонстрирует формирование нового габитуса работника, для которого характерны: принятие нестабильности, непрерывное обучение и необходимость управления специфическим символическим капиталом как ключевым активом цифровой среды. При этом отсутствие ярко выраженных различий в уровне вовлеченности мужчин и женщин в цифровую занятость не отменяет наличия гендерной специфики, которая проявляется в различии мотивационных установок. Женщины в большей степени ценят гибкость удаленного формата как возможность совмещения работы с семейными обязанностями, однако именно для них критически важным остается фактор социальной защищенности и гарантий, что сдерживает их переход в менее стабильные формы платформенной занятости. Дальнейшее развитие данного сегмента требует как теоретического осмысления институционализирующихся практик, так и выработки механизмов социальной защиты для всех категорий цифровых работников.