Гностицизм и иов в "Ледяной трилогии" В. Сорокина

Введение .

Творчество Владимира Сорокина – сложная постмодернистская стилистическая игра, отражающая тенденции современного литературного творчества. И до издания романа «Лёд» так и было – «Тридцатая любовь Марины», «Роман», «Сердца четырёх», «Голубое сало» как апофеоз культуры насмешничества несут читателю язвительно ироничного Сорокина, который последовательно подвергает отрицанию и деконструкции все ценности, которые только может найти и вербализовать. При этом Сорокин-постмодер- нист не предлагает никаких иных ценностей, как это делали модернисты. Вот как его поэтику оценивает С. Резниченко: «Сорокин продолжает играть в привычно отработанную постмодернистскую игру. Карнавал, игра, лубок, лицедейство...» [4]. Сорокин предлагает читателю эффект негативного катарсиса: чтобы познать прелесть нормальной жизни, нужно увидеть её обратную сторону.

Трилогия в процессе своего создания наследовала постмодернистски-антигуманистическим традициям раннего Сорокина, потому что Соро-

кин говорит: «Когда я писал «Лед» и «Путь Бро», я сочувствовал братьям Света, но не могу сказать, что был на их стороне» [2]. Это вполне соответствует ранней сорокинской традиции уничтожать и извращать любые гуманистические ценности. Однако сам Сорокин признаётся, что, когда он писал третью часть Трилогии, он «стал сочувствовать посетителям сайта URL : , потому что они заслуживают большего сочувствия, чем эти братья. Будущее оказывается за ними» [2].

Это свидетельствует о некоторых изменениях в творческой парадигме Владимира Сорокина. Ледяная трилогия вполне могла продолжить традицию тотальной негоциации, если бы автор не перестал сочувствовать белокурым и голубоглазым гностикам, как это было при написании первых двух частей. Сорокин делает шаг в сторону гуманизма. И если прежде человеческая жизнь для сорокинской прозы не стоила ничего, то теперь мы видим, как автор начинает сочувствовать людям, пережившим страдания из-за братьев Света. Это позволяет привлечь к обсуждению понятие Иов-ситуации. В современной философии, психологии и литературоведении существует понятие Иов-ситуации как обобщённого описания событий, образов и сюжета книги Иова. Это переживание внезапной иррациональной катастрофы, попадая в которую, человек отчаянно ищет смысл и не может его найти, при этом обращение к Богу носит характер дерзкой апелляции к источнику смысла. В настоящей статье Иов-ситуация рассматривается как сюжетная доминанта «Ледяной трилогии», обращение Сорокина к которой обусловлено необходимостью преодоления гностического мироощущения.

Обсуждение .

Ведущий вектор исследования Ледяной трилогии Владимира Сорокина – разговор о гностицизме. Текст Владимира Сорокина явно отсылает читателя к гностическому мифу, воплощённому в главных героях первых двух частей трилогии – в Братьях Света. Гностический миф говорит о Первоначальном Верховном Божестве, которое «источает» свою благость в виде «эонов» – эманаций божественной сущности – которые в свою очередь исчисляются тридцатью и образуют Плерому. В некотором смысле это духовный мир, чьё существование предшествует созданию материального мира. Среди эонов находится особая личность – София (мудрость), которая в стремлении познать Первобога заходит так далеко, что изгоняется им из Плеромы и порождает Ахамот (горе, страдание), от которой в свою очередь происходит Демиург. Этот персонаж не является эоном, он – первый из архонтов, божеств более низкой иерархии, божественных существ третьего порядка (Первобог – эоны – архонты). Однако Демиург первый после Первобога обладает творческой потенцией, он творит материальный мир, который одухотворяет София. С сотворением и управлением матери ального мира ему помогают порождённые им сущности – архонты, которые начиная с определённого момента ненавидят населяющих Землю людей, ибо те стремятся к трансцендентному и, главное, способны его достигать. Этот особый статус человека становится предметом зависти для Демиурга и его архонтов, потому что они, в отличии от их матери, Софии, а также людей, не имеют доступа к Плероме.

Сравним это с онтологией текста Владимира Сорокина: «Сначала был только Свет Изначальный. И свет сиял в Абсолютной Пустоте. И Свет сиял для Себя Самого. Свет состоял из двадцати трех тысяч светоносных лучей... Времени не существовало. Была только Вечность. И в этой Вечной Пустоте сияли мы, двадцать три тысячи светоносных лучей. И мы порождали миры. И миры заполняли Пустоту» [2, с. 48]. Может показаться, что Братья Света есть, в соответствии с гностическим мифом, эоны Света Изначального, то есть Первобога. Воплощение их в лучах напоминает принцип эманаций, описанный в гностическом мифе.

Однако здесь сразу можно предложить и второй, более предпочтительный, вариант соответствий: братья света – это архонты Демиурга, который творит материальные миры. Такой взгляд позволяет увидеть больше точек соприкосновения гностического мифа и сорокинского текста, поскольку создание земли Братьями Света воспринимается как «Великая Ошибка Света». Как Демиург в гностическом мифе не обладает непогрешимостью Первобога и проявляет некий аналог раскаяния – зависть творению – так и Братья Света в сорокинском тексте приходят к сожалению, о том, что они сотворили Землю. Собранные воедино в кругу 23000, они представляют собой Демиурга, который не обладает достаточной прозорливостью, чтобы понять опасность создания воды, после отражения в которой они распадаются на известное число частей.

Исследователи дают следующее определение мировоззрению гностиков: «мировоззрение, организованное по образцу космологической модели, насыщенной персонологическими образами, мировоззрение, сочетающее в себе сотерио-логию и эсхатологию и провозглашающее культ гнозиса» [6, с. 172]. В мироощущении Братьев Света последовательно реализуются все указанные особенности гностицизма. Ледяная Трилогия Владимира Сорокина имеет мировоззренческую основу в виде гностицизма. Мироощущение Братства Света представляет собой цельное и последовательное гностическое учение. Однако остаётся важный для исследователей Владимира Сорокина вопрос: если согласиться, что Владимир Сорокин начиная с Ледяной Трилогии отходит от традиций постмодернизма в модернизм и ставит перед собой смысловые задачи, то зачем Сорокину нужен гностицизм? Он разделяет это мировоззрение или предлагает его критику? Б.А. Ланин, В.О. Кубышкина и другие исследователи замечают, что хотя Ледяная трило- гия до самого финала имеет все черты утопии, всё-таки завершается антиутопично. Если мы примем гностицизм в качестве основной идеи, подвергаемой доказательству и/или критике, то определение Ледяной Трилогии как антиутопич-ного произведения позволяет говорить о том, что гностицизм здесь предлагается как отвергаемый антитезис по отношению к тезису, который Сорокин не формулирует до самого финала произведения. Тезис, который приходит как противоположность гностицизма, здесь – это вера в Бога.

Не случайно Земля не оказывается разрушенной в конце, не случайно Братья Света изображены обескураженными своим несостоявшимся единением и обожествлением – гностицизм Братства Света оказывается обманом, ложной концепцией, не ведущей к просветлению и обретению гнозиса. Во всяком случае, для человека, коими являются выжившие в финале Ольга и Бьорн (местные Адам и Ева), гностицизм пуст и бесполезен. Свет Изначальный не может даровать человеку ничего. Ольга и Бьорн уверены, что Бог есть и что именно Бог спас Землю от 23000 бесчеловечных гностиков.

Сорокин отстаивает людей перед лицом гностицизма, так сильно увлекшего и самого автора. Гностическое мироощущение не оставляет человечеству ни шанса на успех. Только избранные спасутся, только малое число знающих законы мира получит спасение, а подавляющее большинство – «мясные машины», обречённые на бессмысленную жизнь и бессмысленную смерть. Человек перед лицом иррационального божества – вот основная тема Ледяной Трилогии и по совместительству основная (вполне модернистская) ценность, отстаиваемая Владимиром Сорокиным, а также это ключевой мотив Ветхозаветной книги Иова, который становится сюжетообразующим началом как в ветхозаветной книге, так и в сорокинской Трилогии. Не случайно первый эпиграф к Ледяной трилогии – цитата из Иова.

Первый эпиграф Ледяной трилогии таков: «Из чьего чрева выходит лед, и иней небесный, – кто рождает его?» (Книга Иова, 38: 29). В книге Иова эти слова произносит Бог, являясь во славе к Иову, который посылает небу претензии в несправедливости, основываясь на убеждении в собственной непогрешимости. Главная интрига книги Иова и логики повествования в этом тексте заключается в том, что Бог – источник истины и создатель нравственного закона – не отвечает на вопросы Иова о несовершенстве известной Иову морали. Этому можно найти несколько объяснений, но ясно одно: ответ на все вопросы, которые задаёт Бог Иову – сам Бог. Лёд выходит из чрева Божьего, и Бог рождает иней небесный. Не безликие лучи, презирающие воплотившуюся жизнь, сотворили наш мир, а Господь Бог, оставшийся непознанным братьями Света. Можно также отметить, что в таком эпиграфе заключается и умонастроение книги Иова, которое состоит в том, что Бог являет себя, хотя и не даёт ответов на заданные человеком вопросы. Само по себе богоявление всё объясняет. Именно так происходит в финале трилогии: человеку (Ольгу и Бьорну) был явлен Бог, который не ответил на их вопросы, но подтверждением факта Своего существования привёл героев в состояние получивших откровение о мире.

Поскольку Сорокин сам в одной из самых значимых частей текста подключает Ледяную трилогию к смысловому пространству книги Иова, следует описать и иные сюжетные и мировоззренческие параллели, которые позволили бы объяснить логику нарративной стратегии Владимира Сорокина.

Мы можем проследить, как Ветхозаветный Иов много критического внимания уделяет окружающей его действительности, в которой он разочаровался. В качестве обобщающей мысли он говорит: «погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!» (Иов. 3:3). Иов осознаёт свою проблему не только локально в своём частном случае, он ищет глобальные причины существования такой ошибки. Он находит их в несовершенстве дня своего рождения, но в этой экстраполяции можно пойти дальше и сказать: «будь проклят мир, который был сотворён», потому что в нём возможны страдания. Идентичное критическое мироощущение становится лейтмотивом и предметом обсуждения в первых двух частях Ледяной трилогии. Сотворение Земли называется не иначе как «Ошибкой света» – подобное пессимистичное мировоззрение свойственно и страдающему Иову, и Братьям Света (а вместе с ними и автору) в Ледяной Трилогии.

Впрочем, в истории Иова Бог не только источник смыслов для человека, но и иррациональная воля, обладающая тайным знанием, которое не получится объяснить или понять земным умом. К Его воле можно только прикоснуться, и средство для этого – узреть Его Самого и дела его. Этот мотив мы видим реализующимся в финале Ледяной трилогии. Человечество в лице Бьорна и Ольги входит в контакт с Братством Света и, не имея возможности стать одними из них, понять их стремление к свету, заговорить сердцем, Бьорн и Ольга тем не менее получают возможность прикоснуться к сущности потустороннего через участие в ритуале – предполагаемом эсхатологическом действии. Они, как и Иов, имеют несовершенное понимание сущности, обитающей в трансцендентности, (в терминологии Иова – «слышать слухом уха»). При этом они, как и Иов, отказываются от своей борьбы против Братства, когда встречаются с ним лично (на языке Иова – «теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле»). Иов, не получая ответ на свои вопросы, тем не менее покоряется воле Бога, с Которым он имел возможность общаться лично. Так и претензии человечества в лице Ольги и Бьорна куда-то исчезают, и они покорно идут исполнять волю Братства.

НАУКА . ОБРАЗОВАНИЕ . СОВРЕМЕННОСТЬ / SCIENCE. EDUCATION. THE PRESENT. 2025. № 1 ( март )

–– ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ ––

Результаты .

В чём же тогда соответствие ролей в сюжетной линии Книги Иова и Ледяной Трилогии Сорокина? Для начала укажем на очевидное соответствие сатаны как обвинителя человека и Братства Света как точно таких же ненавистников всего человеческого. Задача сатаны в Книге Иова – дискредитировать праведника, доказать Богу его несовершенство, а в лице Иова – и всего человечества. Это критическое, уничтожающее, обвиняющее, нелюбящее начало. Такими предстают, и братья Света Изначального в Ледяной Трилогии – нелюбящей сущностью, наиболее явно проявляющей себя в функции человеконенавистничества. При этом следует отметить, что такой образ вполне согласуется с нелюбящим Демиургом в гностическом мифе. И во всех трёх случаях над проделками обвинителей возвышается Высочайшая инстанция (в Книге Иова – это собственно иудейский Яхве, в гностическом мифе это Первобог, а у Сорокина – тоже Бог, который являет себя в самом конце).

Остаётся понять, где в этой истории звучит голос Иова. А.В. Татаринов считает, что им не могут быть Ольга и Бьорн: «Остается ли в «Пути Бро» и в романе «Лед» подтекстовый голос Иова, его ответ высшим силам, его нежелание смириться с приговором? Вряд ли он обнаруживается в голливудской деятельности шведа и русской еврейки из романа «23000» [3, с. 675]. Здесь следует согласиться: кинематографичные Ольга и Бьорн имеют мало общего со страдальцем из Книги Иова. Однако если увидеть в них только частность от общего – человеческого – то Иов обнаруживается во всей человеческой общности романа. Как Братья Света мыслят себя в некотором смысле как нечто единое, так и человечество они довольно часто оценивают, как некую общность: «мясо клубится». Это самое «мясо» и есть человечество на языке гностических героев Сорокина. И поскольку мы в виде общности определили у общности Братьев Света функцию обвинителя, сатаны, то мы по той же самой модели можем определить у человечества (мяса) в трилогии функцию Иова. Конечно, статус повествователя у Сорокина получает не Иов, а Сатана – гностические обвинители человека, однако это не отменяет функциональную общность человеческой общности, выраженной в Ольге и Бьорне как в критически-трансцендентно ориентированном Иове-страдальце.

Остаётся ответить на последний вопрос: зачем Сорокину нужен Иов в его Трилогии? Зачем