Письма И.И. Шувалова к сестре времен его путешествия по европе (1763-1777 гг.)

Funding : Independent work.

Введение.                                         Московского университета и Академии худо жеств, одна из ключевых фигур российского Иван Иванович Шувалов (1727–1797) – фаворит       Просвещения середины XVIII века. Несмотря на императрицы Елизаветы Петровны, основатель       его значительный вклад в развитие отечествен-

ной культуры, биография и обширное эпистолярное наследие этого выдающегося государственного деятеля остаются на периферии исследовательского интереса.

Наименее изученным периодом жизни И.И. Шувалова представляется его отставка после воцарения Екатерины II и последовавшее за ней 14-летнее путешествие по Европе, продолжавшееся с 1763 по 1777 гг. Восполнить данный пробел позволяет комплекс писем камергера к его младшей сестре, княгине Прасковье Ивановне Голицыной (1734–1802), хранящийся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки [9; 10].

Обозначенный эпистолярный комплекс ранее не становился предметом специального исследования. Отдельные письма были опубликованы Ф.Н. Беляевым в 1845 г. в журнале «Москвитянин» с общим комментарием М.П. Погодина [3]. Издание было подготовлено на основе копий, снятых в Париже с оригиналов, хранящихся у наследницы И.И. Шувалова, графини П.Н. Фред-ро [3, с. 131]. Однако сличение данной публикации с документами, поступившими на хранение в Императорскую публичную библиотеку в 1877 г., позволяет утверждать, что тексты писем в ней подверглись литературной обработке: были дописаны, сокращены или объединены. Можно предположить, что данная трансформация стала результатом воздействия на Ф.Н. Беляева со стороны графини П.Н. Фредро, пытавшейся использовать историческую память о своем предке в политических целях [4, с. 263–264].

Последующие исследователи, П.И. Бартенев [2], Д.Н. Костышин [6], А. Нивьер [8], О. Медведкова [13] и другие, привлекавшие письма И.И. Шувалова к сестре в качестве источника, использовали публикацию в «Москвитянине», не работая с полным комплексом оригинальных документов.

В этой связи, целью настоящей статьи является всесторонний анализ комплекса писем И.И. Шувалова к сестре как исторического источника. Применение микроисторического подхода, а также сравнительно-исторического и биографического методов позволяет раскрыть мотивы отъезда вельможи, обстоятельства его жизни за границей, эволюцию его представлений о Европе и рефлексию относительно оставленной придворной службы.

Обсуждение .

Всего сохранилось 81 послание-автограф И . И . Шувалова к П.И. Голицыной, из которых 78 относятся ко времени его путешествия по Евро-пе1. Физически письма представляют собой одинарные и двойные листы формата «Quatra» или их части почтовой бумаги различных европейских марок.

Важно отметить, что в некоторых письмах встречаются вставки, которые можно рассматривать как дополнительные послания к адресатам, помимо П.И. Голицыной. Главным образом, таковыми являлись другая сестра И.И. Шувалова, А.И. Ягужинская [9, л. 24, 41; 5, л. 34 об.], и распорядитель его финансами в России, А.Г. Гурьев [9, л . 13, 16, 32]. Также в комплексе посланий присутствуют приписки сторонних адресантов: И.Г. Гурьева [9, л. 10, 63 об.; 10, л. 15 об., 35], брата вышеупомянутого А.Г. Гурьева, сопровождавшего камергера на начальном этапе его путешествия, и Ф.Н. Голицына [10, л. 43], племянника И.И. Шувалова, несколько лет обучавшего в Европе под его присмотром.

На 29 посланиях остались фрагменты печатей с вариациями личного знака вельможи, основным элементом которых являлся вензель «I.I.S.», в кириллической транслитерации интерпретируемый как буква «Ш». Отсутствие печатей на остальных 52 письмах, судя по косвенным признакам в текстах, можно объяснить тем, что к письмам к сестре И.И. Шувалов прилагал почту к другим своим корреспондентам.

Таким образом, технология почтового отправления заключалась в пакетировании нескольких посланий в отдельном общем конверте, направляемом П.И. Голицыной для дальнейшей пересылки внутри России. Это свидетельствует о центральной роли П.И. Голицыной в организации коммуникации брата с Россией на начальном этапе его путешествия.

Наблюдение за датами и номерами писем, которые проставлялись И. И. Шуваловым для отслеживания получения корреспонденции сестрой, позволяет сделать вывод о том, что переписка между родственниками была чрезвычайно интенсивной. Динамика общения варьировалась от нескольких писем в день до одного послания раз в 2–3 дня. Только за март-декабрь 1763 г. И.И. Шувалов написал сестре 62 письма, не считая тех, которые он забывал нумеровать или ошибочно нумеровал прежним числом [9, л. 64 об.], в общей сложности – порядка 70. В дальнейшем промежутки между посланиями, вероятно, увеличивались. Судя по нумерации, за 1770 г. камергер направил П.И. Голицыной лишь 27 посланий. Данное наблюдение позволяет предположить, что первоначальный объем эпистолярного комплекса был значительно больше, в то время как до нашего времени сохранилась лишь его меньшая часть.

Пребывание И.И. Шувалов в Европе охватывало не только значительный хронологический период в 14 лет, но и широкую географию: Речь Посполитую, Священную Римскую империю, Францию, Англию, Италию и Швейцарию. Однако сохранившиеся материалы переписки могут сообщить сведения лишь о следующих этапах его путешествия:

• •    март-май 1763 г. – дорога от Петербурга до Вены;

• •    май-декабрь 1763 г. – период пребывания в Вене;

• •    декабрь 1765 г. – период пребывания в Париже;

• •    1770–1771 гг. – период пребывания в Риме.

Таким образом, можно заключить, что ценность данного эпистолярного комплекса сопряжена с методологическими сложностями его исследования.

При всей своей информативности, анализируемый корпус источников рассматривается в настоящей работе не как исчерпывающая хроника путешествия И.И. Шувалова по Европе, а как совокупность значимых, но разрозненных сведений, требующих осторожной интерпретации.

Обстоятельства отъезда И.И. Шувалова за границу заслуживают детального рассмотрения в рамках отдельного исследования. Тем не менее, следует указать на то, что в историографии к настоящему времени сложились две основные точки зрения на причины оставления им службы и отправления в долгосрочное путешествие.

Официальная версия, основанная на прошении вельможи к императрице Екатерине II, называет причиной заграничной поездки необходимость поправления здоровья [12, с. 60]. Данная трактовка событий подтверждается материалами переписки Шувалова с Вольтером за 1762 г. [14, p. 241; 15, p. 115], в которых он периодически сообщал корреспонденту о своих недомоганиях. Кроме того, тема здоровья стала одной из основных в его письмах к П.И. Голицыной уже во время путешествия.

Альтернативная точка зрения трактует отъезд И.И. Шувалова как добровольное изгнание из России, вызванное опасениями политического преследования со стороны Екатерины II [11, с. 150–151]. Поводом послужило неосторожное письмо вельможи к Вольтеру с описанием событий переворота 28 июня 1762 г., в котором была излишне преувеличена роль сподвижницы императрицы, Е.Р. Дашковой, что противоречило нарративу новой власти [15, p. 114–115]. Содержание письма стало известно Екатерине, что сделало пребывание Шувалова при дворе нежелательным.

Однако данной точке зрения противоречат упоминания самим камергером своего желания покинуть службу и отправиться в Европу еще до переворота [14, с. 240–241], а также официальное разрешение на выезд, полученное от императрицы. В то же время, в пользу версии отъезда из соображений безопасности свидетельствуют упоминания в письмах к сестре тайности времени и маршрута отправления [9, л. 13], а также следы защитных мер на письмах против их возможной перлюстрации [1].

Таким образом, в отношении причин отъезда И.И. Шувалова можно выдвинуть синтетическую гипотезу. Политическая опала послужила катализатором для реализации давно намеченных личных планов, а декларируемая потребность в поправлении здоровья была как реальным мотивом, так и удобным социально приемлемым предлогом для разрыва с двором.

Послания разных этапов многолетнего путешествия существенно различаются по своей структуре. Вероятно, это обусловлено как краткостью временных промежутков между письмами, так и разной насыщенностью событиями отдельных этапов путешествия. На основании этих двух факторах, весь сохранившийся корпус посланий можно разделить на две содержательные группы

К первой группе относятся письма, написанные И.И. Шуваловым с 24 марта по 28 мая 1763 г. на пути из Петербурга в Вену через Нарву, Ригу, Митаву, Мемель, Кенигсберг, Торунь и Бре-славль. Эти послания представляют собой краткие путевые заметки, в которых автор описывал дорогу от прежней остановки до нынешней, свое самочувствие на этом отрезке маршрута, увиденные места, произошедшие встречи и впечатления от них. С точки зрения повествования, эту группу источников можно охарактеризовать как наиболее структурированную, чему способствовала лаконичность текстов.

Вторая группа, представленная письмами из Вены, Парижа и Рима, напротив, наименее упорядоченная с точки зрения содержания. В более развернутых, по сравнению с дорожными записками, посланиях сведения о прошедших и будущих встречах, достопримечательностях, мероприятиях, погоде и самочувствии перемежаются вне четких логических связей. Эту новую манеру повествования отмечал и сам автор: «Письма мои к вам наполнены и делом, и вздором. Удовольствие, матушка, долее с вами говорить всегда в них произведет сей непорядок»1.

Само содержание посланий чрезвычайно насыщено, однако в них можно выделить ряд сквозных тем.

В первую очередь, как уже отмечалось, это тема здоровья самого И.И. Шувалова. Он регулярно отчитывался перед сестрой о своем самочувствии, сообщал о влияния на него дороги или климата нынешнего места пребывания. Наиболее благоприятно в этом отношении вельможа отзывался об Италии: «Дни, мой свет, так хороши, что у меня теперь окошки открыты. Представьте: какой климат! Я благодарю Бога, весь сей год без малого припадку» [10, л. 52].

Равнозначное внимание уделялось и самочувствию самой П.И. Голицыной, также страдавшей от недугов. Особенно этот вопрос актуализировался в период эпидемии чумы 1770–1771 гг. в Москве, где сестра проживала с семьей. Приме- чательно письмо И.И. Шувалова от 10 декабря 1771 г., в котором он убеждал П.И. Голицыну покинуть город: «Теперь, мой свет, прилагаю к вам и князю Николаю Федоровичу просьбу и прошу: Бога ради, приезжайте в Петербург – иного способа нет. Если в Москве болезни кончились ныне по причине стужи, но нельзя знать, совсем ли сия зараза истребилась, дабы весною несколько не возобновилась. Сверх того: как жить в доме, где все наши люди померли, и в предурном, и нездоровом месте» [10, л. 55].

Переписка также детально раскрывает материальные аспекты жизни русского аристократа в Европе. Известно, что до получения разрешения на выезд вельможа активно распродавал имущество, вероятно, с целью накопления средств для продолжительного путешествия1. Оставшиеся в России активы были переданы И. И. Шуваловым в управление его друзьям – братьям И.Г. и З.Г. Чернышевым, а также А.Г. Гурьеву, под руководством самой П.И. Голицыной.

Свой венский быт и связанные с ним затраты И.И. Шувалов характеризовал в письме от 27 сентября 1763 г. следующим образом:

«Хочу вам описать мой дом: 2 камердинера, повар, 2 скоро[хо]да, три лакея, кучер, квартира, стол, естли дома ем, на четыре персоны. Все оное стоит 150 червонных на месяц, кроме платья, что принужден был делать, и ливрею, и другие мелочные расходы. Естли так везде будет, то могу з благопристойностию жить» [10, л. 10 об.].

Однако оптимистический прогноз не оправдался. Средств от проданного имущества хватило лишь до конца 1763 г., после чего камергер стал регулярно обращаться к сестре с поручениями о новых продажах [10, л. 10, 15, 41] или просьбами об иных банковских операциях с векселями [10, л. 10, 45 об., 52 об.]. Финансовые трудности усугублялись нерегулярностью денежных поступлений, что заставляло Шувалова прибегать к займам под проценты у местных банков.

«Ожидаю от вас, мой свет, писем, также и денег. За весь сей год еще ничего не получил. Живу [в] долг. Что пришлете, надобно заплатить и вновь начать брать в долг. Я просил друга моего, Алекс[андра] Гр[игорьевича Гурьева], чтоб я всегда в начале всякой трети получать мог или в начале полугода, естли курс хорош, по чему бы я менше терял, ибо брать в долг, платить проценты по шестиста и протчие банкировы щоты более убытка делают. Имея денги впереди, онаго не будет» [10, л. 45 об.].

По расчетам самого И.И. Шувалова, год его пребывания за границей обходился ему в 7–10 ты- сяч рублей [10, л. 10, 52 об.]2, что в сравнении многократно превышало годовой доход среднего российского помещика и сопоставимо с крупными государственными расходами [7, с. 152–155].

Стоит отметить, что хозяйственно-финансовые вопросы касались не только пребывания за рубежом, но и планов после предполагаемого возвращения. В частности, средства от продажи дворца на набережной р. Мойки Шувалов велел направить на постройку нового дома в Москве:

«С прошедшею почтою послал к вам верящее письмо продать мой петербургский двор Ивану Григорьевичу Чернышеву и прочие, касающиеся до того, распорядки. Оное, мой свет, для того рассудил сделать, что у меня в Петербурге дом есть, где жить доволен по моему состоянию, в Москве же нет, и так я намерен, продав оной, тут построить, дабы, возвратясь, если Бог изволит, вместе с вами жить» [10, л. 10]3.

Несмотря на непоследовательность повествования, в письмах к сестре И.И. Шувалов выступает внимательным наблюдателем, чьи оценки пронизаны кросс-культурными сравнениями европейских и российских духовных, светских и бытовых практик.

Будучи благочестивым человеком4, И.И. Шувалов регулярно упоминал различные духовные места и мероприятия, которые посещал [9, л. 8, 11 об., 31 об., 57]. В данном отношении, он с одобрением отмечал важное место религиозного аспекта в жизни наблюдаемого им венского общества:

«Народ здесь весьма богомолен: всякой час церкви растворены, воскресенья все дамы ездят к обедни без уборов и садятся вместе с простыми людьми. Весьма часто бывают ходы с образами» [9, л. 53].

Однако некоторые оценки вельможи наполнены критикой, в том числе и внутренней:

«В церкви множество скрипок, и протчих инструментов. Все оное набожности не производит. Архерейская служба наша лутче, если б подьяки не так замараны, грубы и глупы были! Ибо оные всю благопристойность затмевают» [10, л. 39].

Схожее критическое мнение он составил в отношении излишне театрализованных католических служб в Риме:

«Тому дней шесть, как здесь ходы. Правда, что лутче наших, но довольно оные видели. Великое множество попов, монахов разных монастырей. Иногда и сам Папа со всеми кардиналами ходят. Тысячи восковых белых свеч, церкви, где праздники, пребогато украшены, музыка инструментальная и голосная – играют те же симфонии, что в прошедшем карнавале на опере были, почему все оное набожности не много производит» [10, л. 46 об.].

Стоит отметить, что досуг вельможи не ограничивался духовной сферой жизни. В письмах часто упоминаются посещения оперы, обеды у знакомых и выходы в свет, игра в карты, охота, осмотр достопримечательностей. В отношении этих аспектов своей жизни заграницей русский аристократ более впечатлялся бытовым распорядкам местного благородного дворянства, как, например, то, что передвигаются они, в основном, на транспорте, а не пешком [10, л. 33 об.], что незваным гостям на приеме приборов не подают [9, л. 63], что празднества заканчиваются в 10 часов вечера [10, л. 33 об.] или что дамам и девицам запрещено играть в карты за одним столом [10, л. 11, 34].

В отличие от венского света, в который вельможа стремительно влился и повседневную жизнь которого оценивал положительно и как вполне привычную для себя, за 8 лет пребывания в Италии И.И. Шувалов так и не смог найти общий язык с местным благородным дворянством, критикуя его за чопорность, спесивость и оторванность от культурной жизни Европы:

«Здесь в Риме, как я и прежде писал, веселиев, забав нет, но жизнь весма спокойная. Моя охота к художествам и обхождение с иностранными и с малою частию здешних господ – все мое удовольствие. Вы знаете из прежних моих писем, что здесь дворянство по своему поведению неприятно, почему все иностранные министры с ними мало обхождения имеют. Они так обычаями, обхождением, поведением от протчих просвещенных разнствуют, как бы какия вновь люди, получивши благоучреждение. Не можно понять: земля, от которой произошли все науки, художества во все стороны, сама в таком невежестве, особливо здешней город, столица победителей и обладателей всего света в древния времена, ныне в таком состоянии. Всего несносней их спесьи церемонии: ни одна дама не выйдет из кареты, докуда факалов не вынесут. И всего смешней, что ужин, который рубля не стоит, блюды несут с факалами, и многие подобные глупые обычаи. Сами признают скуку, но веселья найтить не умеют» [10, л. 49 об.].

Острая критика итальянского общества особенно показательна на фоне искреннего восхищения Шувалова самим городом и его культурным достоянием: «Я приехал сюда, с новым удоволь- ствием смотрю все редкие и удивительные вещи, которые несколько раз уже видел. в сем роде сей город единственной: строение, статуи, картины, которым подобных нигде нет» [10, л. 46 об.].

В письмах венского периода путешествия И.И. Шувалов уделял особое внимание к описаниям жизни императорского двора. За год пребывания в Австрии вельможа неоднократно приглашался во дворец и загородные резиденции. В ряде писем значительную часть текста занимают описания этих приемов, пересказам разговоров с императором Францем, императрицей Марией-Терезией и членами их семьи, их персональным характеристикам. О некой благосклонности императорской фамилии к камергеру свидетельствует то, что он был одним из немногих иностранцев, участвовавших в праздновании тезоименитства императора [10, л. 5], а также удостоился чести видеть новорожденную принцессу [9, л. 33 об.]. В свою очередь, сам Шувалов также крайне положительно отзывался о правящем семействе: «Императрица и фамилия ко всем весма милостивы и любимы. Фамилия вся прекрасная» [10, л. 11].

Что же касается придворных церемониальных практик, подробно описывая и часто проводя параллели с российскими, камергер не находил в них чего-либо выходящего за рамки его представлений. Показателен фрагмент послания от 17 декабря 1763 г.: «…все, что о здешнем могу сказать, сего дни был во дворце и видел в церкви, как император давал кавалерии златого руна. Церемония великолепна, но как все вещи более в описании, нежели в действии пышности имеют, и так чрезвычаинаго ничего нет» [10, л. 35].

О времени пребывания И.И. Шувалова в Лондоне и Париже известно относительно немного, по сравнению с Веной и Римом [2, с. 57–58]. В единственном сохранившимся письме И. И. Шувалова к сестре из французской столицы наиболее примечательно описание траурных мероприятий по случаю смерти дофина Людовика-Фердинанда:

«Довольно о своих делах вам говорить, надобно писмо из иностранной земли наполнить какими-либо любопытными ведомостями. Все здесь в глубокой наружной печали о смерти дафиновой: знать здешняя, иностранные послы, которые глубокой траур имеют. Все афицианты, их дома и швеицары у ворот в плерезах. И многие всяка-го звания людей в подобном одеянии пешком по улицам и на извозщиках ездят. Спектакли чрез неделю начнутся. Были оставлены на месяц» [10, л. 41 об.].

Приведенные выше наблюдения вельможи позволяют говорить о сложном процессе культурной идентификации. Шувалов не просто пассивно воспринимает Европу, а активно выстраивает ее образ через призму собственного опыта российского аристократа-просветителя.

Важной вехой в странствиях И.И. Шувалова являлись 1767–1772 гг., на протяжении которых он выполнял роль наставника для сына П.И. Голицына, своего племянника, Федора Николаевича. Судя по сохранившимся посланиям этого периода, жизнь, здоровье и успехи племянника в постижении наук и искусств стали постоянной темой переписки камергера с сестрой. Еще на пути из Петербурга в Вену в 1763 г. дядя занимался наймом педагогов для юного князя [9, л. 19]. Теперь уже он сам разработал образовательный план для просвещения племянника, заключавшийся в «разделении времени на приятное и полезное», совмещении академических занятий по точным наукам с монахами-иезуитами и насыщенной культурной программы. Вместе с Шуваловым юный князь посещал мероприятия в домах дипломатов, осматривал римские достопримечательности, изучал архитектуру, скульптуру и живопись [5].

Письма этого периода показывают вельможу как ответственного педагога, глубоко вовлеченного в процесс воспитания и обеспокоенного моральными рисками, которые нес планируемый самостоятельный гран-тур для молодого человека:

«Мне хотелось, чтобы он со мною оную землю (Францию – Д.А.), также и Англию видел, где надобно конечно такой человек, которой бы мо-лодаго поведения надзирал, и где столько разных забав, разделял бы его время на приятное и полезное. Кажется, незачем ездить, естли только знать театры и наизусть имяна танцов и ка-медиантов, и, не зная прямо нации, давать о ней иное понятие. В таковом обстоятельстве многие молодые люди, которые ездят смотреть свет и которые, вместо пользы возможной, вред приобретают. Я не знаю опаснейших мест, как Лондон и Париж для молодости: видел жалостные следствии со многими, и для того мне весма хотелось, чтоб племянник со мною вместе в обеих оных местах был» [10, л. 46].

Тем не менее, в последствии дядя отпустил племянника в самостоятельное путешествие, а сам остался в Риме по поручению императрицы [8, с. 193–194].

Особую ценность, в контексте содержания переписки, представляет глубокая личностная рефлексия И. И. Шувалова в отношении своего прошлого и будущего. Еще на пути из Петербурга в Вену оптимистические планы по постройке нового дома для себя и сестры в Москве соседствуют с мыслями о безвременном оставлении России.

Наиболее развернуто результаты самоанализа камергера проявились в венский период, как наименее отдаленный от времени оставления Родины. В письмах к сестре, как наиболее близкому для себя человеку, он выстраивает целостную философскую концепцию жизненных ценностей. В послании от 27 сентября 1763 г. [10, л. 10–10 об.] Шувалов прямо противопоставляет свое прошлое – жизнь в «большом свете», пол ную «суетного счастия» – будущему, в котором главной ценностью становится «спокойствие духа», достигаемое, по его словам, лишь через удаление «от всех неизвестных обстоятельств» и существование в кругу кровных родственников и истинных друзей. Само понятие «дружба», им также переосмысляется. Теперь, лишившись высокого положения, он может отличить настоящих друзей от тех, кто был другом лишь его «благополучия»: «В отсутствии моем главное утешение приобресть знакомство достоиных людей. Утешение мне до сего времени не известное» [10, л. 10 об.].

Показательно, что свое пребывание в Европе он интерпретирует как возможность обрести принципиально иной опыт и иную идентичность, основанную на сознательном отказе от прежней, сугубо статусной системы ценностей. Идиллический образ «тихой и беспечной жизни» на лоне природы, который он рисует, разделяя радость сестры от «сельской жизни», становится для него идеалом, противопоставленным придворной суете.

Цитируемое письмо является манифестом новой жизненной стратегии бывшего царедворца. Завершая его словами «ни чести, ни богатства веселить меня не могут», Шувалов окончательно легитимирует свой разрыв с прошлым, создавая убедительный образ человека, нашедшего подлинную свободу в добровольном отказе от власти и статуса.

Результаты .

Проведенный всесторонний анализ сохранившегося корпуса писем И.И. Шувалова к его сестре, княгине П.И. Голицыной, за 1763–1777 гг., позволяет сделать ряд ключевых выводов, существенно углубляющих представления об этом видном деятеле российского Просвещения и его эпохе.

Во-первых, впервые проведенный археографический анализ комплекса оригинальных архивных документов демонстрирует его высокую ис-точниковую ценность, несмотря на фрагментарную сохранность. Также исследование выявило несоответствие между единственной ранее опубликованной версией писем и их архивными оригиналами.

Во-вторых, анализ переписки позволяет выдвинуть гипотезу о комплексе мотивов длительного заграничного путешествия И.И. Шувалова. Отъезд не был ни исключительно вынужденной ссылкой, ни сугубо добровольным путешествием. Политическая опала, вызванная конфликтом с Екатериной II, стала стимулом для реализации давнего личного стремления к путешествию, а декларируемая забота о здоровье представляется как реальным мотивом, так и легитимизирующим предлогом оставления придворной службы.

В-третьих, рассматриваемые письма являются уникальным источником по истории повседнев- ности русской аристократии за границей, детально раскрывая финансовые, бытовые и культурные аспекты жизни в Европе.

В-четвертых, послания к сестре представляют И.И. Шувалова как вдумчивого наблюдателя, активно выстраивающего сложный и неоднозначный образ Европы. Его оценки варьируются от восхищения до резкой критики. Этот процесс кросс-культурной рефлексии демонстрирует сложную идентичность российского аристократа-просветителя, который не просто перенимает европейские образцы, но и постоянно сравнивает их с российскими практиками, выстраивая собственную оптику восприятия.

Наконец, наиболее значимым результатом исследования является раскрытие глубокой внутренней трансформации личности И.И. Шувалова.

Отдельные фрагменты писем представляются документальными свидетельствами произведенной им переоценки жизненных ценностей, кон- струирования новой идентичности и поиска внутренней гармонии вдали от власти и придворной жизни.

Заключение .

Таким образом, письма И.И. Шувалова к сестре времен его европейского путешествия являются не просто хроникой быта и впечатлений, но и ценнейшим историческим источником, позволяющим через микроисторический подход восполнить лакуны в биографии, реконструировать мировоззрение, восприятие и стратегии идентичности одного из ключевых деятелей русского Просвещения в критический период его жизни.

Перспективы дальнейшего исследования нам видятся в сравнительном анализе данного комплекса писем с посланиями И.И. Шувалова к другим корреспондентам того же периода времени, а также в более детальном изучении роли русского просветителя как культурного посредника между Россией и Европой.