Правосознание в современной России: онтологические основания, кризис доверия и механизмы трансформации

Введение . Правосознание в современной России – один из наиболее напряженных объектов философского исследования, за внешней статистической картиной которого скрывается глубинная онтологическая проблема, недоступная инструментарию традиционной юриспруденции, но поддающаяся концептуализации средствами философии.

Традиционная юридическая наука рассматривает правосознание преимущественно как когнитивный феномен: совокупность знаний, оценок и установок индивида в отношении действующего права (Гурьянова, Маховиков, 2018). Такой подход при всей его операциональной полезности оставляет за скобками принципиальное измерение: правосознание есть прежде всего форма

бытия-в-праве, укорененная в структурах человеческого существования, общественных коммуникаций и культурных практик. Именно это измерение определяет, каким образом норма входит в поле восприятия субъекта и обретает в нем статус обязывающей или необязывающей.

Три взаимосвязанные проблемы образуют исследовательское поле настоящей статьи. Первая – онтологическая: каковы бытийные основания права как теоретической конструкции и каким методом они постигаются? Вторая – социально-философская: каким образом патриотизм воздействует на формирование правосознания и в чем принципиальное различие его государственно-идеологической и гражданской форм? Третья – практически-онтологическая: чем обусловлен кризис правового доверия в России и какова концепция его преодоления?

Методологическую основу исследования составляет трансцендентально-феноменологический метод (Э. Гуссерль (1999)), применяемый в сочетании с экзистенциальной аналитикой (М. Хайдеггер (2015)), системно-теоретическим анализом (Н. Луман (2005)), социологией практики (П. Бурдьё (1994)) и дискурсивной теорией (Ю. Хабермас (2000)). Обращение к отечественной традиции – духовно-правовой философии И.А. Ильина (1993) и общей теории права С.С. Алексеева (1999) – позволяет придать концепции национально-исторический масштаб.

Основная часть . Прежде чем обратиться к механизмам формирования правосознания, необходимо прояснить онтологический статус самого права как теоретической конструкции – без этого любое суждение о том, каким образом норма переживается субъектом, лишается философского фундамента.

В зависимости от методологической ориентации выделяют статическую и генетическую, эссенциалистскую и реляционистскую, дескриптивную и конструктивистскую, гомогенную и стратифицированную онтологии. Изучение правосознания тяготеет к конструктивистскому типу, поскольку именно конструктивизм подчеркивает значимость ментальной активности субъекта в построении предметного мира, не устраняя при этом объективной структурированности самой правовой реальности.

С позиций трансцендентальной феноменологии Э. Гуссерля онтология права конституируется как идеальное бытие нормы, явленное в интенциональном переживании сознания (Гуссерль, 1999). Гуссерлевское понятие «феноменологического опыта сознания» указывает на то, что право никогда не дано субъекту в виде нейтрального факта: оно всегда уже переживается через акты схватывания, воспоминания и смыслоприписывания. Правовая норма обретает регулятивную силу не автоматически, а лишь тогда, когда она укореняется в жизненном мире субъекта – когда человек воспринимает ее не как внешнее предписание, а как нечто, отвечающее его собственным представлениям о должном. Норма, не пережитая субъектом, остается мертвой буквой.

Конструктивистский характер онтологии права раскрывается через систему феноменологических понятий, возглавляемую категорией «эйдетически-феноменологическое конституирование». Формальная онтология фиксирует предмет, положение дел, ценность и практическую предметность как базовые единицы правового бытия, тогда как региональная онтология права описывает специфические сущностные структуры, постигаемые в идеации. Применение метода трансцендентальноэйдетической редукции позволяет обнаружить, что представление о праве не сводится к его наблюдению: формируется интенциональный объект, который познается путем воспоминания как акта сознания. Тем самым понятие «интенциональность» выступает основой эйдетического познания и раскрывает онтологическое доказательство бытия права через его чистую сущность.

В научной литературе конкурируют несколько подходов к онтологии права. А. Кауфманн строит ее на логике отношений Ч. Пирса: онтология субстанции замещается онтологией отношений, феномен права осмысляется как отношение нормы к конкретному случаю, а онтологическим фундаментом выступает интерсубъективно конституируемая персона (Кауфманн, 2013). Г. Гаджиев вводит категории правовой действительности, онтологической структуры права и юридического концепта действительности, подчеркивая необходимость синтеза философии, этики и социологии (Гаджиев, 2013). Р. Марчич рассматривает позитивное право как конечное по отношению к препозитивному естественному праву, утверждая, что порядок бытия и порядок права в основе совпадают (Marcic, 1969). В коммуникативной теории права А.В. Полякова коммуникация ставится в центр правовой онтологии как способ существования человека в мире и как интерсубъективная основа правового смысла (Поляков, 2014).

Феноменологическая онтология права, таким образом, преодолевает ограниченность позитивистского принципа наблюдаемости: она показывает, что объективное содержание теории права определяется не столько наблюдением, сколько выявлением онтологических предпосылок в контексте интенционального переживания. Знание, полученное через трансцендентально-эйдетическую редукцию, становится априорным – изначально присущим опыту сознания – и открывает путь к пониманию того, каким образом право вообще может стать для субъекта обязывающей реальностью.

Однако онтология права как теоретическая конструкция не существует в социальном вакууме: она всегда уже встроена в конкретный политический и культурный контекст, и в современной России одним из наиболее мощных факторов, деформирующих или, напротив, укрепляющих правосознание, выступает патриотизм – феномен, требующий строгого онтологического анализа на трех взаимосвязанных уровнях: экзистенциальном, системно-коммуникативном и социальнопрактическом.

Соотношение патриотизма и правосознания образует одну из наиболее напряженных проблемных точек современной российской философии права. По данным Левада-Центра1, от 70 до 80 % граждан декларируют патриотические чувства2, тогда как уровень доверия к судебной системе, по данным ВЦИОМ3, не превышает 35–40 %, а более половины респондентов допускают возможность обхода закона в ситуациях, субъективно воспринимаемых как несправедливые. Этот разрыв не является случайной статистической аномалией – он отражает глубинную онтологическую проблему, поддающуюся концептуализации лишь средствами философии.

На экзистенциальном уровне анализа, открываемом фундаментальной онтологией М. Хайдеггера, правосознание предстает не как гносеологическая конструкция, а как экзистенциальная структура, конституирующая само отношение человека к норме. В «Бытии и времени» философ показывает, что понимание есть исходный экзистенциал: человек всегда уже находится внутри некоего горизонта понятостей, который определяет, как нечто вообще может стать для него значимым (Хайдеггер, 2015). Применительно к праву это означает: прежде чем субъект обратится к толкованию конкретной нормы, он уже располагает предпониманием права – его природы, источника обязательности, соотношения с моралью и государством. Это предпонимание и есть онтологическое ядро правосознания.

Государственный патриотизм функционирует как институционализированный «das Man»: он задает горизонт, в котором лояльность государству оказывается первичнее следования норме, «правовое» сливается с «государственно одобренным», а критическое дистанцирование от официальной позиции воспринимается как нечто противоестественное. Правосознание, сформированное в таком горизонте, воспроизводит себя через некритическое следование публичным интерпретациям, не нуждаясь в личном правовом рассуждении. Аутентичное правопонимание, напротив, предполагает хайдеггеровскую «собственность существования» (Eigentlichkeit): принятие правовых ценностей через личный опыт ответственности, конечности и свободы. Гегелевский анализ правосознания как момента объективного духа позволяет ввести историческое измерение: российское правосознание формировалось в условиях длительных традиций государственного патернализма, что обусловливает устойчивость неаутентичного горизонта предпонимания даже при формально изменившемся законодательстве (Гегель, 2025).

Системно-теоретическая перспектива Н. Лумана перемещает анализ с индивидуального экзистенциала на уровень общественных коммуникаций. Философ рассматривает право как аутопоэтическую систему, операциональная замкнутость которой обеспечивается бинарным кодом «законно/незаконно» (Луман, 2005). Когда патриотическая риторика приобретает государственно-обязательный характер, происходит дедифференциация: код «законно/незаконно» контаминируется кодом «патриотично/антипатриотично», правовые аргументы вытесняются апелляциями к «национальным интересам», снижается предсказуемость правоприменения. В российском контексте это проявляется в расширительном толковании законодательства о «дискредитации» государственных институтов и «иностранных агентах», в неформальном давлении на судебную систему через механизмы административного ресурса, в интернализации гражданами образцов, при которых правовая норма воспринимается как производная от политической воли. Ю. Хабермас, критикуя Н. Лумана, подчеркивает: сохранение автономии права требует не только операциональной замкнутости системы, но и дискурсивной легитимации норм через процедуры рационального обсуждения (Хабермас, 2000). Патриотизм, замещающий дискурсивную легитимацию апелляцией к коллективным эмоциям, подрывает оба основания одновременно.

Третий уровень анализа – социально-практический – раскрывается через социологию практики П. Бурдьё. Понятие габитуса – системы устойчивых, переносимых диспозиций, структурированных прошлым опытом и структурирующих будущие практики, – позволяет описать, каким образом патриотизм воспроизводит специфические ориентации правового поведения в повседневности. Правовой габитус формируется не через сознательное усвоение юридических норм, а через практический опыт взаимодействия с государственными институтами, через наблюдение за тем, как закон реально применяется в ближайшем социальном окружении (Бурдьё, 1994). Если этот опыт систематически демонстрирует, что право есть инструмент государственной воли, а не ее ограничитель, габитус закрепляет соответствующие диспозиции как «естественные» и «разумные». Патриотическое воспитание воздействует на него через механизм символического насилия: чем более «само собой разумеющимися» кажутся транслируемые установки, тем сильнее их власть над практическим поведением, тем менее они доступны рефлексии и критике.

Соединение трех уровней анализа дает интегративную модель: государственно-идеологический патриотизм деформирует правосознание одновременно на экзистенциальном, системном и практическом уровнях, тогда как гражданский патриотизм, укорененный в конституционных ценностях, создает условия для аутентичного правопонимания, поддерживает дифференциацию правовой и политической систем и формирует габитус правовой субъектности.

Описанные механизмы патриотического воздействия на правосознание разворачиваются на историческом фоне, который сам по себе несет онтологическую нагрузку: кризис правового доверия в России уходит корнями не в плохие законы, а в глубинный разрыв между нормой и ее бытийной укорененностью в сознании людей.

Опираясь на феноменологическую методологию, можно утверждать: кризис доверия есть кризис онтологического статуса права – право лишается бытийной укорененности в сознании людей и превращается в систему внешнего принуждения, терпимого, когда деваться некуда, и игнорируемого, когда появляется возможность. История российского права – это история прерванных традиций. Дореволюционный, советский и постсоветский периоды не складываются в единую правовую биографию страны: каждый исторический поворот разрушал еще не окрепшие правовые смыслы, не давая им укорениться в массовом сознании. Советское право несло ценностную нагрузку орудия государственной воли, закрепив в народном сознании архетип права как инструмента репрессий. Правовые реформы 1990-х гг. разворачивались по готовым западным образцам без процедуры онтологической легитимации: нормы не вошли в жизненный мир российского гражданина через нравственный опыт поколений.

И.А. Ильин рассматривает право как воплощение нравственного духа народа: там, где право утрачивает связь с этическими интуициями, с коллективным чувством справедливости, неизбежно образуется онтологический разлом между нормой и совестью (Ильин, 1993). В русской философской и культурной традиции понятия «право» и «правда» исторически не разводились: право, которое не воплощает правду, воспринималось как ложь, облаченная в юридические одежды. Российская правовая система нередко воспроизводит именно этот разрыв, что питает экзистенциальное отчуждение граждан от права.

Персоналистская онтология права, укоренившаяся в традиции самодержавия, советского вождизма и постсоветского «ручного управления», подменяет нормативный авторитет личностным: сила нормы производна здесь не от ее содержания и универсальности, а от воли и авторитета конкретного властителя. Доверие к праву при такой модели неизбежно становится ситуативным – привязанным к личности, а не к институту. Ю. Хабермас противопоставляет этой модели коммуникативно-дискурсивную: закон обретает силу через публичное признание его субъектами в процессе рационального обсуждения (Хабермас, 2000). Дефицит подлинной публичной сферы воспроизводит персоналистскую онтологию права и блокирует формирование устойчивого правового доверия.

С.С. Алексеев настаивал на том, что правовая культура вырастает из устойчивых моральных оснований, а не из формальной правовой грамотности (Алексеев, 1999). Судебная система, ориентированная исключительно на формализм, закономерно воспроизводит законные, но несправедливые вердикты, тем самым подрывая онтологическую укорененность права в народном нравственном сознании. Инструментализация права – его превращение в механизм административного контроля и воспроизводства социального неравенства – направляет разочарование граждан уже не против конкретного закона, а против самой идеи права как такового.

Диагностированные онтологические деформации правосознания не являются неустранимыми: исходя из проведенного анализа, можно сформулировать концепцию его восстановления, структурированную по четырем взаимосвязанным направлениям, каждое из которых соответствует одному из выявленных уровней кризиса.

Первое направление – воспитание автономной ценности права. На основе феноменологии Э. Гуссерля (1999) и духовно-правовой философии И.А. Ильина (1993) необходимо формировать у граждан понимание права как воплощения нравственного духа общества, а не совокупности правил, установленных государством. Это предполагает переориентацию правового образования: вместо механического усвоения норм – погружение в философию права и историю правовой культуры с целью сделать уважение к закону не вынужденной уступкой, а выражением гражданского достоинства. Это означает формирование аутентичного горизонта предпонимания через опыт личной правовой ответственности в рамках институтов гражданского общества.

Второе направление – восстановление операциональной автономии правовой системы и укрепление универсальности нормы. Согласно луманновской системной теории, условием функционирования права как самостоятельного регулятора является реальная независимость судебной системы, юридической науки и адвокатуры от политического давления. Параллельно, следуя Ю. Хабермасу, необходимо создавать реальные площадки для публичного обсуждения законопроектов и вовлечения граждан в нормотворческий процесс: легитимность права рождается не из принуждения, а из качества дискурса, в котором нормы получают обоснование и гражданское признание.

Третье направление – гармонизация закона и нравственного чувства справедливости. Преодоление онтологического разрыва между нормой и совестью требует включения критерия справедливости в правоприменительную деятельность. На практике это означает разработку методических материалов для судей и сотрудников правоохранительных органов с акцентом на профессиональную этику и введение в практику обсуждения прецедентных случаев, где формальное право совпадает с нравственной оценкой.

Четвертое направление – укрепление правовой субъектности граждан и трансформация габитуса. По П. Бурдьё, трансформация габитуса инициируется столкновением с ситуациями, не укладывающимися в привычные диспозиции: успешный опыт правозащитной деятельности, контакт с альтернативными правовыми культурами, реальное участие в механизмах общественного контроля над государственными институтами. Правовая субъектность – это не абстрактная правоспособность, зафиксированная в законе, а живое экзистенциальное переживание собственной значимости и действенности в правовом пространстве. Инфраструктура подлинной правовой субъектности включает доступные правозащитные организации, медиацию и альтернативные механизмы разрешения споров.

Принципиальным является следующий вывод: патриотизм не нейтрален по отношению к правосознанию. Государственно-идеологический патриотизм, ориентированный на безусловную лояльность власти, системно деформирует правосознание на всех трех уровнях. Гражданский патриотизм, основанный на конституционных ценностях, способен задать горизонт аутентичного правопонимания и стать основанием, а не препятствием для подлинного правосознания. Переориентация патриотического воспитания – от логики лояльности к логике конституционной ответственности – является необходимым условием преодоления онтологического кризиса.

Заключение . Проведенное исследование позволяет сформулировать ряд концептуальных выводов, обладающих теоретической и практической значимостью для понимания перспектив развития правовой культуры в современной России.

Правосознание представляет собой многоуровневый онтологический феномен, конституируемый экзистенциальным горизонтом предпонимания, системно-коммуникативными структурами и диспозициями практического габитуса. Ни одно из этих измерений не является автономным: они взаимно опосредуют и воспроизводят друг друга, что определяет устойчивость как деформированных, так и подлинных форм правосознания. Позитивистский подход, ограничивающий анализ правосознания совокупностью знаний о нормах, методологически недостаточен: он не вскрывает онтологический слой, в котором решается вопрос о том, является ли право для субъекта обязывающей реальностью.

Кризис правового доверия в России имеет онтологические, а не сугубо институциональные корни. Он выражает разрыв между нормой и ее внутренним переживанием, между буквой закона и нравственной интуицией справедливости, между формальными демократическими институтами и подлинной правовой субъектностью граждан. Выйти из этого кризиса одними правовыми реформами невозможно: необходимо восстановить экзистенциальную связь между правом и жизненным миром гражданина.

Соединение феноменологии Э. Гуссерля, экзистенциальной аналитики М. Хайдеггера, системной теории Н. Лумана, социологии практики П. Бурдьё и духовно-правовой философии И.А. Ильина и С.С. Алексеева открывает возможность для построения самобытной российской онтологии правосознания. Онтологический идеал, к которому должна стремиться правовая политика, – право, переживаемое каждым гражданином не как принуждение, а как воплощение справедливости, нравственного достоинства и гражданской ответственности.