Союзные глагольно-причастные клаузы в истории русского языка

DOI:

Конструкции, в которых финитная форма глагола соединяется с именным действительным причастием сочинительным союзом, в различных древних славянских языках вызывали огромный интерес у исследователей. Впервые на них обратил внимание Й. Добровский, оценивший такой союз в качестве плеоназма, излишнего [Добровский, 1834, с. 60]. Ф. Миклошич употребление союза в подобных конструкциях считал ошибкой писца [Miklošich, 1883, S. 827]. При этом он настолько был уверен в адекватности своего мнения, что, подготавливая к изданию Лаврентьевскую летопись, все сочинительные союзы между финитной формой глагола и причастием убрал. В дальнейшем ученые обратили внимание на высокую частотность союза в указанных оборотах, что послужило причиной отказа от первоначальных суждений. Возражая по данной проблеме своему учителю Ф. Миклошичу, В. Ягич писал: «Даже если это ошибка, то что вынуждало писца совершать эту ошибку» [Jagič, 1899, S. 70]. В результате возобладала точка зрения, в соответствии с которой в рассматриваемом обороте союз служит соединению двух однородных сказуемых, то есть был поставлен знак синтаксического равенства между причастным и глагольным предикатами. Подобное суждение было поддержано крупными учеными [Срезневский, 1959, с. 60; Jagič, 1899, S. 69; Trávniček, 1956, s. 181–187; Havránek, 1937, s. 24; Руднев, 1959, с. 84; Георгиева, 1968, с. 104; и др.].

Между тем указанная точка зрения имеет ряд уязвимых мест, поскольку ее сторонники рассматривают анализируемые конструкции в отрыве от использования сочинительного союза в древних славянских языках для связи главной и придаточной частей сложноподчиненного предложения, для связи глагольной части и дательного самостоятельного оборота. При таком подходе отрицается получившее широкое распространение учение о главном и второстепенном сказуемом в древнерусском и других древних славянских языках.

Говорить о синтаксической равнозначности второстепенного сказуемого, выраженного причастием, и главного сказуемого, выраженного финитной формой в конструкциях типа въставъ и рече , нет достаточных оснований, о чем свидетельствуют доказательства А.А. Потебни [Потебня, 1958, с. 189–190]. Суждения А.А. Потебни по данной проблеме получили поддержку в исследованиях других лингвистов [Истрина, 1919, с. 82; Борковский, 1949, с. 209; Růžička, 1963, S. 104–112; и др.]. А.А. Потебня утверждает, что причина употребления союза для связи главного и второстепенного сказуемого кроется не в их равносильности, а в относительной самостоятельности причастного предиката, на что указывают также и многие сторонники учения А.А. Потебни [Истрина, 1919, с. 81–82; Борковский, 1949, с. 206; Мирчев, 1963, с. 215; и др.].

Сила точки зрения по данному вопросу А.А. Потебни заключается в ее системном характере. Эта системность проявляется в том, что ученый постановку сочинительного союза в указанных конструкциях рассматривает в одном ряду с его употреблением для связи главной части с придаточной сложноподчиненного предложения, глагольной части с дательным самостоятельным оборотом, подчеркивая, что «союзы здесь как бы назначают еще недостаточно сросшиеся швы между частями предложения» [Потебня, 1958, с. 197]. Из этого следует, что гипотактические структуры в древнерусском языке возникли не вдруг, а в результате постепенной эволюции, выделяясь из паратактических конструкций. Следует заметить, что подобный процесс был свойствен не только балто-славянскому языку, но и другим древним индоевропейским языкам, в которых также использовались сочинительные союзы для связи главной части с придаточной в сложноподчиненном предложении. Так, М. Ферран приводит случаи употребления подобных конструкций в древнефранцузском языке, готском, германских диалектах, латыни, древнегреческом, древнелитовском и древнеармянском [Ferrand, 1983, p. 45]. С.Д. Кацнельсон приводит примеры подобных конструкций из древнегерманских языков [Кацнельсон, 1936, с. 54–55].

Совершенно иное решение данного вопроса предлагает Й. Курц, считающий, что проблема исследуемого оборота кроется не в своеобразии древнего славянского причастия, а в качестве того, что лингвисты в данной конструкции называют сочинительным союзом. Автор полагает, что и в сочетании типа въставъ и рече представляло собой не союз, а междометие, сигнализирующее следующее после причастия действие и привлекающее к нему внимание. Причем действие, обозначенное verbum finitum, осуществлялось немедленно и выражало нечто неожиданное и новое [Kurz, 1958, s. 106]. Приводимые Й. Курцем в доказательство выдвинутого суждения примеры довольно убедительны. Однако в материале как старославянского языка, так и древнерусского и других древних славянских языков имеет место множество конструкций, содержание которых совершенно не соответствует указанному предположению Й. Курца. Р. Ружичка в своей основательной монографии убедительно отрицает точку зрения Й. Курца, приводя в ее опровержение многочисленные примеры из евангельских текстов старославянского языка [Růžička, 1963, S. 104].

Так же как и Й. Курц, решение проблемы оборота типа въставъ и рече М. Ферран видит не в своеобразии древнего славянского причастия, не в особенностях древнеславянского и древнерусского синтаксиса, а в указании на то, что и или а в указанном синтаксическом построении являются не союзами, а остатками древнего указательного местоимения [Ferrand, 1983, p. 45]. Однако в свете высказанных по этому вопросу суждений А.А. Потебни и Р. Ружички данная точка зрения не может быть принята. Вместе с тем попытка Й. Курца и М. Феррана сделать акцент при решении проблемы исследуемого оборота на природе компонентов и, а свидетельствует не только о недостаточной изученности функций древнерусских именных причастий, но и о неокончательной разработанности вопроса о союзах и, а в древнерусском и других славянских языках.

Так, по мнению И.А. Поповой данные союзы в древнерусском языке не представляли собой сочинительных союзов в современном смысле, а являлись универсальным средством связи [Попова, 1945, с. 32]. Однако И.С. Ис-трина [Истрина, 1919, с. 82], С.П. Обнорский [Обнорский, 1946, с. 66], П.В. Попов [Попов, 1953] не без оснований считают, что значение, функции и употребление указанных союзов в древнерусском языке были теми же, что и в современном.

Относительно генезиса исследуемой конструкции у ученых нет противоречий. Почти все языковеды считают ее именно славянской. Важным свидетельством исконно славянского происхождения конструкции являются примеры ее употребления в древнерусских грамотах, приведенные В.И. Борковским [Борковский, 1949, с. 209], и в памятниках делового языка ХVII в., рассмотренные Э. Коротаевой [Коротаева, 1959, с. 62–69].

С мнением большинства не согласен А. Вайан, предполагающий, что союз между причастием и verbum finitum является «результатом подражания византийским грекам» [Вайан, 1952, с. 402]. Данная точка зрения была убедительно отвергнута Р. Ружичкой [Růžička, 1963, S. 104–107].

Из работ последнего времени по истории русских именных действительных причастий и деепричастий, то следует особо сказать о монографии Л.Р. Абдулхаковой [Абдулхакова, 2007]. Однако проблема употребления союза между причастием и глаголом в ней не рассматривается. Упоминается лишь, что наличие подобных конструкций свидетельствует о предикативном употреблении причастия, причем примеры приводятся только из «Жития Фео- досия Печерского». Значительное внимание Л.Р. Абдулхаковой уделяется особенностям образования именных действительных причастий (деепричастий), их структурным, семантическим и функциональным особенностям, вопросам функционирования кратких и полных форм действительных причастий в древнерусском языке, соотносительности прилагательных и причастий в истории русского языка, синтаксическим функциям именных и местоименных форм действительных причастий. Также Л.Р. Абдулхакова выделяет синтаксические позиции именных форм причастий, способствовавшие становлению на их основе деепричастия, описывает изменения в синтаксическом функционировании деепричастных форм, проводит наблюдение над заменой у деепричастий временных характеристик видовыми и др. Вместе с тем автор допускает, что именные действительные причастия в древнерусском языке могли обозначать основное действие подобно verbum finitum. Однако такое допущение вряд ли оправдано и проистекает от того, что автор недостаточно раскрывает синтаксическое поведение причастия в именительных самостоятельных оборотах и в конструкциях типа въставъ и рече и др. До настоящего времени открытым остается вопрос о том, является ли действие, обозначенное именным действительным причастием (деепричастием) второстепенным в семантическом аспекте относительно главного сказуемого, или характеризуется лишь грамматической зависимостью от него. Современные исследователи [Абдулхакова, 2007; Чупашева, 2008; Гращенков, 2014] вслед за И.С. Истриной настаивают на второстепенности действия, обозначенного причастием (деепричастием), выполняющим роль второстепенного сказуемого. Но подобные утверждения лишь декларированы и нуждаются в доказательстве. Не случайно оно вызвало протест со стороны Р. Ружички [Růžička, 1963, S. 20]. Для решения указанных проблем требуется дальнейшее изучение функций и конструктивного разнообразия именных действительных причастий в древнерусском языке.

Актуальность исследования вызвана широкой употребительностью указанных клауз на всем протяжении развития древнерусского языка, а также острыми противоречиями в истолковании их своеобразия и происхождения. Подробное их описание послужит разрешению спорных проблем, связанных с определением синтаксических функций современных деепричастий и их грамматического статуса, который до настоящего времени окончательно не выявлен. Одни исследователи квалифицируют его как форму глагола, другие – как самостоятельную часть речи. Противоречиво истолковываются морфологические свойства деепричастия. Одни языковеды считают, что у деепричастий категория времени поглощена категорией вида, другие утверждают о сохранении ими категории времени. Большим разнообразием отличаются мнения лингвистов относительно синтаксических функций деепричастий, что находит отражение в применяемой по отношению к ним терминологии – обстоятельство, предикативное обстоятельство, второстепенное сказуемое, периферийный предикат. Неоднозначно понимается связь деепричастия с главным сказуемым и подлежащим, вызывает споры проблема нормативности некоторых деепричастных оборотов. Интересной, но спорной представляется квалификация образования деепричастий на базе древнерусских причастий как семантическое словообразование.

В работах последнего времени, посвященных современному деепричастию и его истории указанные выше противоречия остаются неустраненными [Пятницкий, 2001; Абдулхакова, 2007; Бахаева, Хабусиева, 2018; Безроднова, 2009а; 2009б; Кудрявцева, 2012; Чупашева, 2008; Зорихина-Нильссон, 2014; Гращенков, 2014]. Все это усиливает актуальность изучения истории именных действительных причастий, к которым генетически восходят современные деепричастия.

Цель статьи заключается в исследовании конструктивного своеобразия данных оборотов, в выявлении динамики их употребления и жанрово-стилистической принадлежности, в раскрытии их оригинальности, динамики функционирования.

Материал и методы

В процессе работы нашли применение сравнительно-исторический, сравнительно- типологический, статистический методы. Материал исследования составляет личная картотека автора: 2 327 конструкций с контекстами, содержащими союзные глагольнопричастные клаузы, извлеченными методом сплошной выборки из памятников литературы Древней Руси XI–XVII веков.

Результаты и обсуждение

Сочинительный союз для связи именного действительного причастия со спрягаемой формой глагола использовался в древнерусском языке с возникновения письменности до XVIII века. Причем употребление подобных синтаксических построений было довольно частым. Согласно проведенным подсчетам на них приходится 20 % от общего числа односубъектных причастных конструкций.

Причастия, находящиеся в препозиции относительно verbum finitum, значительно чаще, чем постпозитивные, соединяются с ним при помощи сочинительного союза, что обусловлено их большей предикативной силой, а также тем, что действия, обозначенные препозитивным причастием и глаголом, более расчленены и аналитичны, вследствие чего связь между ними акцентировалась союзом. Препозитивное именное причастие действительного залога в составе древнерусского предложения открывало, подготавливало его предикацию, которая закрывалась глаголом в финитной форме. В случае с постпозитивным причастием предикация уже завершена, и оно лишь дополняет основную предикацию, поэтому его предикативная сила ослаблена [Růžička, 1963]. В этой связи следует подчеркнуть, что и в сложноподчиненных предложениях древнерусского языка обычно сочинительным союзом соединяется с главной именно препозитивная придаточная часть [Сумкина, 1954, с. 199; Качевская, 1954, с. 216–217].

Функционируя в разнообразных конструкциях древнерусского языка, краткое действительное причастие в зависимости от занимаемой позиции в той или иной конструкции, обладало различной степенью относительной самостоятельности. При этом оно постепенно трансформировалось в деепричастие, утрачивая согласование с подлежащим. Нестабильное синтаксическое поведение указанного причастия вызывало в нем морфологическую неустойчивость. Его синтаксическая подвижность выражалась в своеобразном «колебании» между предикативностью и атрибутивностью [Груздева, 1958, с. 227]. Однако важно иметь в виду, что в конструктивно тождественных оборотах речи с препозитивным причастием как с союзом, так и без союза последнее характеризовалось одинаковой степенью предикативной силы, то есть наличие союза не свидетельствовало об усилении степени предикативности причастия [Немченко, 1954, с. 228], поскольку «присутствие союза делает лишь более явственным свойство оборота, существовавшее и без союза» [Потебня, 1958, с. 190, 221]. Данное мнение А.А. Потебни разделяется и другими учеными [Sedlaček, 1954, s. 516]. Следовательно, причастно-глагольные конструкции с союзом раскрывают предикативную сущность именного действительного причастия, свойственную ему и в бессоюзных оборотах.

Согласно исследованию В. Барнета, именные действительные причастия в форме прошедшего времени, соединенные посредством сочинительного союза с глаголом в спрягаемой форме, значительно чаще, чем в подобных бессоюзных конструкциях, заменяются глаголом в форме аориста в разных списках одного и того же древнерусского текста [Barnet, 1965, s. 98]. Однако данный факт не свидетельствует о большей предикативной силе причастия в указанных союзных конструкциях, чем в оборотах без союза, а лишь указывает на стремление писца сохранить союз в древнем синтаксическом построении, который не мог уже употребляться в данной позиции вследствие ослабления у причастия прежней предикативности на пути его трансформации в деепричастие [Соколова, 1962, с. 302].

Именные действительные причастия прошедшего времени в препозиции относительно сказуемого в форме verbum finitum встречаются в древнерусских текстах в среднем в пять раз чаще соответствующих причастий в форме презенса [Кунавин, 1993]. Обычно они функционируют с главным сказуемым в форме аориста, реже – имперфекта или перфекта. При этом лексико-семантические группы причастий и глаголов, их синтаксическое по- строение такие же, что и в оборотах без союза. Наиболее часто для связи именного действительного причастия с финитной формой глагола древнерусские писцы использовали одиночный или повторяющийся союз и. Другие сочинительные союзы в данной функции составляют 10 % от общего числа союзных конструкций. Основной предикат наиболее часто употребляется в аористе и находится в постпозиции относительно второстепенного причастного сказуемого:

• (1)    Приникши Ольга и рече имъ (ПЛДР, вып. 1, с. 70);

• (2)    Пришедше (угри) от въстока и устрои-шася чересъ горы великия (ПЛДР, вып. 1, с. 40).

Относительно часто встречаются обороты с повторяющимися оборотами:

• (3)    И выникнувши змиа изо лба, и уклюну в ногу (ПЛДР, вып. 1, с. 54);

• (4)    … и снемше доску с печи, и възложиша на перси его (ПЛДР, вып. 1, с. 252).

Значительно реже анализируемые конструкции встречаются с финитной формой глагола в имперфекте:

• (5)    … обҌщався (король) ему и не помога-шеть (ПЛДР, вып. 3, с. 398);

• (6)    Овии же народи московстии, возлезше на высокия храмины и назабрала и наполатныя покровы, и оттуду зряху царя своего (ПЛДР, вып. 7, с. 548).

Еще более редко встречаются в исследованных древнерусских памятниках обороты с главным предикатом в форме перфекта:

• (7)    … пришед и исхитил еси сестру нашу татьбою (ПЛДР, вып. 3, с. 32).

В текстах раннего периода относительно редко, а в поздних – часто употребляется в данной конструкции форма причастия на -л без связки:

• (8)    … воставъ с мҌста своего и обнел ее вельми любовно (ПЛДР, вып. 10, с. 367);

• (9)    Князь же Петръ вшедъ в ту свҌтлицу и удивился украшению ея… (ПЛДР, вып. 10, с. 366).

В подобных примерах не просматривается перфектное значение у выделенной глагольной формы, что свидетельствует об утрате перфекта и появлении новой формы прошедшего времени.

Обороты с глагольным предикатом в форме настоящего и будущего времени в исследованных материалах наиболее редки:

• (10)    Царь же князь великий, пришед на Коломну и входить в коломенскую церковь соборную пречистыя богородицы честнаго ея успения (ПЛДР, вып. 7, с. 460);

• (11)    Таже вземъ тесну и сечет главу мою (ПЛДР, вып. 8, с. 52);

• (12)    …но ту в монастыри моем остригшися и животъ свой скончаете (ПЛДР, вып. 2, с. 426);

• (13)    …и они, вскочивше ту, и разсҌкутъ его мечи (ПЛДР, вып. 7, с. 450).

Именные действительные причастия, образованные от глагольных основ прошедшего времени несовершенного вида в указанных конструкциях обозначают, как и соответствующие причастия совершенного вида, действие, предшествующее действию verbum finitum:

• (14)    … царствовавъ лҌт 40 и умре (ПЛДР, вып. 1, с. 112);

• (15)    Володимеръ же целовавъ брата своего и поиде Переяславлю (ПЛДР, вып. 3, с. 268);

• (16)    Сий же Лаврентий шед къ святому Дмитрию во Изяславль манастырь и затвори себе (ПЛДР, вып. 2, с. 520).

В памятниках позднего периода такие причастия также выражают действие, предшествующее глагольному:

• (17)    И плывше 30 дней и приидоша в землю Казанскую (ПЛДР, вып. 7, с. 392);

• (18)    Он же бивъ ея много и потомъ отдалъ ей вину … (ПЛДР, вып. 10, с. 402).

Именные действительные причастия в форме настоящего времени в препозиции относительно главного сказуемого значительно реже соединяются с последним посредством сочинительного союза, чем соответствующие причастия в форме прошедшего времени.

Примечательно, что на данный факт указывал уже А.А. Потебня: «…такого союза обыкновенно не бывает после прич. настоящего…» [Потебня, 1958, с. 194]. В этой связи следует подчеркнуть, что анализируемые причастия в форме настоящего времени в препозиции относительно главного сказуемого встречаются в древнерусских текстах в пять раз реже, чем причастия в форме прошедшего времени. При этом среди оборотов с союзом подобное соотношение коренным образом изменяется. На конструкции с формами настоящего времени в препозитивном положении относительно verbum finitum приходится всего около 6 % от общего количества подобных синтаксических построений с союзом, причем такое соотношение остается неизменным во все периоды истории русского языка:

• (19)    И хотя удержатися и не можааше (ПЛДР, вып. 1, с. 282);

• (20)    И бҌжаще возлҌ Санъ у гору, и спихаху друг друга (ПЛДР, вып. 1, с. 262);

• (21)    Мы всегда выходяще и видҌхом вас здҌ (ПЛДР, вып. 2, с. 532).

В текстах позднего периода истории русского языка такие союзные конструкции уже с деепричастием на месте бывших причастий продолжают функционировать в том же соотношении:

• (22)    …и Фрол Скобеев лежа с Аннушкой и объявил ей себя (ПЛДР, вып. 10, с. 57);

• (23)    Он же велми разжигая плоть свою на нея и принесе ей денегъ триста рублевъ (ПЛДР, вып. 10, с. 60);

• (24)    …и заспу делаючи и толокно и в осень капусту солят (ПЛДР, вып. 7, с. 128).

Особенность конструкции в последнем примере выражается в том, что между действиями, выраженными главным и второстепенным сказуемым, отсутствует временная координация, но оба эти действия относятся к одному и тому же нелокализованному во времени плану и реализуют семантику недифференцированного таксиса, поскольку различия одновременности / разновременности не актуализированы [Бондарко, 1987, с. 237]. Причастное и глагольное действия равноправны, что свидетельствует о большой предикативной силе древнерусского именного действительного причастия, проявляющейся не только в именительных самостоятельных оборотах, но и односубъектных конструкциях.

Из исследованных материалов было выписано 13 примеров, в которых союзом соединены причастия в местоименной форме и verbum finitum. Вот некоторые из этих примеров:

• (25)    Аз же, съвҌдый таковому имени, и на-чах звати … (ПЛДР, вып. 2, с. 542);

• (26)    Презвитер же, не могий терпети разгорҌния плоти своея, и падеся з девицею в церкви (ПЛДР, вып. 6, с. 58).

В очень редких случаях в указанной функции местоименное причастие могло употребляться вместе с именным:

• (27)    …иногда бо воду нося , иногда же дрова сҌкый и тако всем братии собою образъ подаваше (ПЛДР, вып. 2, с. 460).

На подобные конструкции с полными причастиями и союзом указывал В. Барнет [Barnet, 1965, s. 38]. По-видимому, использование полного причастия в указанных оборотах отражает искусственный характер языка древнерусского писателя и представляет собой сущность того же рода в именительных самостоятельных оборотах и в придаточной части сложноподчиненного предложения, в котором причастие выступает в качестве единого предиката [Кунавин, 2023]. Данный факт может быть объяснен прямолинейным логическим параллелизмом между употреблением именных и местоименных форм действительных причастий, проявляемым древнерусскими книжниками.

Использование сочинительного союза, служащего средством связи препозитивного именного действительного причастия в форме настоящего времени с verbum finitum и обозначающего одновременное с ним действие, убедительно опровергает трактовку союза в качестве частицы, акцентирующей последовательность выражаемых указанными формами действий [Потебня, 1958, с. 195].

Анализируемые причастия в форме настоящего времени от глагольных основ совер- шенного вида, так же как и соответствующие причастия в форме прошедшего времени, выражают предшествующее главному сказуемому действие:

• (28)    И Бова государю своему ударя челом и пошол на конюшню (ПЛДР, вып. 10, с. 280);

• (29)    И увидя олень прекрасну зело и нача гнати за нимъ по полю (ПЛДР, вып. 10, с. 267).

В анализируемых памятниках древнерусской письменности сравнительно часто имеют место препозитивные относительно verbum finitum полипричастные обороты, соединенные с ним посредством союза. По своим конструктивным характеристикам они такие же, что и соответствующие обороты без союза [Кунавин, 1993]:

• (30)    …они же, видҌвше брата своего Иосифа, вставше и яша и, и ввергоша и в ровъ… (ПЛДР, вып. 2, с. 84);

• (31)    На третий же день, ставше на мҌстҌ том, помольшеся и благословивъ (вместо благо-словивше. – Б. К. ) мҌсто, и измҌриша златымъ поясомъ широту и долготу (ПЛДР, вып. 2, с. 422).

В памятниках позднего периода истории русского языка такие обороты речи с деепричастиями на месте бывших причастий характеризуются такой же степенью употребительности:

• (32)    Краль же Александръ, услышавъ и узрҌвъ приятельство к себҌ Лодвиково, приимъ у дворянина кубок цесарский той и попивъ из него все питие винное и положил в тот же златый ку-бокъ… перстень… (ПЛДР, вып. 10, с. 254).

Подобно полипричастным конструкциям без союза такие союзные употребляются в текстах книжных жанров и стилей. В отношении своей структуры они отличаются от соответствующих греческих оборотов в том смысле, что в нем они были недопустимы [Růžička, 1963]. Довольно частое употребление указывает на их славянское происхождение и исключает влияние со стороны греческого языка.

Необычайно редко в исследованных древнерусских памятниках встречаются конструкции, в которых сочинительным со- юзом соединяются именное и местоименное причастия действительного залога, что отражает искусственный характер языка автора. Это следует из того, что оба таких причастия выступают в функции второстепенного сказуемого, которая местоименному причастию была не свойственна. Полные формы действительных причастий были маркированы по негативному признаку непредикативности, выполняя исключительно синтаксическую функцию атрибута, а соответствующие краткие причастия по указанному признаку не были маркированы, поскольку выступали не только в предикативной функции, но и в атрибутивной, хотя и очень редко:

• (33)    Гладенъ же бывъ и не могый терпҌти нужда естҌственьныа, видя смерть пред очима своима, и приходить къ Иоанну игумену… (ПЛДР, вып. 2, с. 556).

Редкие случаи употребления местоименных действительных причастий в указанной функции приводит в своей монографии В. Барнет [Barnet, 1965, s. 38].

Что касается именных действительных причастий настоящего времени, находящихся в постпозиции относительно главного сказуемого и соединенных с ним союзом, то они встречаются значительно реже, чем стоящие в препозиции, поскольку обозначаемые ими действия тесно объединяются с действиями главных сказуемых. Невысокая степень предикативности функционально отдаляла их от verbum finitum.

Именные действительные причастия в форме прошедшего времени, соединенные со спрягаемой формой глагола посредством сочинительного союза, встречаются в древнерусских текстах еще реже, на них приходится около 3 % от общего количества конструкций с союзом:

• (34)    …и многы ляхы приведоста (Ярославъ и Мьстиславъ. – Б. К. ) и разделивша я (ПЛДР, вып. 1, с. 164);

• (35)    …и идохомъ во свой монастырь, и ту опочивше до литургии (ПЛДР, вып. 2, с. 112).

Подобные обороты с причастием прошедшего времени несовершенного вида встречаются единично:

• (36)    И даша князи цҌлование промеж себҌ сами, прадзноваше духовно и веселившеся (ПЛДР, вып. 3, с. 212).

В памятниках позднего периода древнерусского языка такие обороты встречаются с несогласованными причастиями (деепричастиями):

• (37)    Потомъ шла въ свҌтлицу, гдҌ князь, и въшедъ (муж. род вместо жен. – Б. К. ) во драгомъ кралевскомъ одҌянии (ПЛДР, вып. 10, с. 369).

Изредка в данном конструктивном типе встречаются полипричастные обороты:

• (38)    И потомъ изыхомъ из Гроба въсточ-ными дверми, и вшедше , во великый олтаръ и ту створивше цҌлование с правовҌрными (ПЛДР, вып. 2, с. 112).

Важнейшим своеобразием постпозитивных оборотов с причастиями в форме прошедшего времени, соединенными с verbum finitum сочинительным союзом, является то, что причастия в них не выражают свойственного им в препозиции предшествования. Характеризуя данный факт в евангельских текстах старославянского языка, Р. Ружичка справедливо подчеркивает: «Выразительное сочинение исключает это временное соотношение» [Růžička, 1963, S. 188]. Такие конструкции ярко свидетельствуют о том, что и в них представляет собой именно сочинительный союз, а не указательное местоимение, частицу или междометие. На постпозитивные причастия в форме настоящего времени, соединенные посредством сочинительного союза с verbum finitum, в исследованных древнерусских памятниках приходится 7 % от общего количества причастных конструкций с союзом, то есть они встречаются во много раз реже, чем соответствующие бессоюзные. Такое же соотношение подобных оборотов характерно и для древнеболгарского языка [Мирчев, 1963, с. 215]. Эта несоразмерность свидетельствует о невысокой предикативной силе причастий настоящего времени, стоящих в постпозиции относительно главного сказуемого [Соколова, 1962, с. 301–302].

• (39)    …и съ пекущими веселяшеся духъмъ, тҌсто мҌшааше и хлҌбы пека (ПЛДР, вып. 1, с. 342).

Чрезвычайно редко указанное причастие могло соединяться союзом с именным сказуемым:

• (40)    Но онъ же невҌренъ и поганъ и хотя закон жидовский потребити и церковь божию осквернити и разорити (ПЛДР, вып. 7, с. 470).

В подобных случаях особенно ярко проявляется предикативный характер причастия, поскольку главное сказуемое выражает качество, а второстепенное – действие, в результате такой семантической разобщенности относительная самостоятельность причастного действия повышается. В позднейших памятниках древнерусского языка с той же частотностью, что и в ранних, сочинительный союз используется для связи verbum finitum с неизменяемолй формой причастия (то есть деепричастием):

• (41)    Савва же объявляетъ себя в полках и глаголя … (ПЛДР, вып. 10, с. 50);

• (42)    И плакашеся горко и размышляя в себҌ… (ПЛДР, вып. 10, с. 74).

Чрезвычайно редко в данном конструктивном типе встречаются два причастия:

• (43)    О семъ вдова она впаде в велию печаль и тако ходя и сҌтуя (ПЛДР, вып. 5, с. 118).

Приведенные обороты с постпозитивными причастиями в форме настоящего времени, в которых последние обычно служат выражению одновременного с действием главного сказуемого действия, исключают мнение о том, что и в них представляет собой частицу, подчеркивающую последовательность выражаемых причастием и глаголом действий [Потебня, 1958, с. 195; Коротаева, 1959, с. 68].

Причастия в форме настоящего времени от глагольных основ совершенного вида в отношении выражения времени в данном конструктивном типе ведут себя подобно причастиям прошедшего времени, то есть не выражают предшествования:

• (44)    И бишася дружина моя с нимъ 8 дний о малу греблю, и не вдадуче внити имъ въ острогъ (ПЛДР, вып. 1, с. 404).

Помимо союза и для соединения причастия со спрягаемой формой глагола в древнерусском языке использовались сочинительные союзы а , но , да и др. В исследованных материалах на конструкции с союзом и приходится 90 % от общего числа оборотов с союзами, а на синтаксические построения с другими союзами – 10 %. В ранних текстах древнерусского языка относительно жанра, а в поздних – относительно стиля союзы и , но были нейтральны в своем употреблении, а союзы а , да были характерны в основном для памятников с фольклорными и разговорными чертами языка. Союзу а были присущи противительное и присоединительное значения. Противительная семантика реализуется в противопоставлении по «несходству» [Виноградов, 1972, с. 558] второстепенного и главного сказуемых. Причастия относительно глагола-сказуемого, как и в случае с конструкциями с союзом и , могут занимать как препозитивное, так и постпозитивное положение, как в форме настоящего, так и прошедшего времени:

• (45)    Ты, княже, чюжея земли ищеши и блю-деши , а своея ся охабивъ (ПЛДР, вып. 1, с. 80);

• (46)    Татарове стены всҌ урядивъ у города Володимеря, а сами идоша взяша Суждаль (ПЛДР, вып. 3, с. 136); …ты бо бия его по телу, а душу избавляеши от смерти (ПЛДР, вып. 7, с. 86).

Наиболее ярко противительная семантика союза а проявляется в конструкциях с отрицанием:

• (47)    …смерть ми повҌдаа , а помощи ми не можеши (ПЛДР, вып. 2, с. 526).

Относительно часто союз а в таких конструкциях характеризуется присоединительной семантикой, демонстрируя резкий переход от одной мысли к другой:

• (48)    …и тъй прибҌжа в Володимеръ о полудни на четвертом кони, а трех одушив (ПЛДР, вып. 3, с. 124).

В памятниках позднего периода истории русского языка подобные обороты с деепричастием на месте причастия употребляются с той же частотностью, что и в ранних текстах:

• (49)    И онъ поклоняся низенько мнҌ, а сам говоритъ … (ПЛДР, вып. 11, с. 370).

К союзу а в таких конструкциях применимо определение, данное К.С. Аксаковым: «… а в устном вещании выражает именно добавление, речение как бы неожиданное, нечаянное, вдруг пришедшее в голову, которое и соответствует характеру разговорной речи» [Аксаков, 1875, с. 638]. Народный характер рассмотренных оборотов речи подтверждается не только исследованным материалом, но и приведенными С.П. Обнорским примерами из «Русской Правды» [Обнорский, 1946, с. 21]. П.В. Попов также подчеркивает, что союз а характерен для текстов, близких к разговорной речи [Попов, 1953, с. 19]. В проанализированном материале конструкции с союзом а также наиболее характерны для памятников с разговорными особенностями языка: повестей, летописей, поучений, грамот, «Домостроя» и т. п. Однако они не были подвергнуты строгим жанровым или стилистическим ограничениям, о чем свидетельствует их редкое употребление в житиях, патериках, переводной литературе, то есть в сугубо книжных жанрах. Следовательно, соединение причастия с глаголом посредством союза а осуществлялось во всех жанрах и стилях древнерусского языка, но его динамика была обусловлена в ранних текстах жанром, а в поздних – стилем.

Тесное взаимодействие в зависимости от жанра и стиля книжных и разговорных языковых средств представляло собой особенность единого древнерусского литературного языка. Ярким свидетельством этому является развитие древнерусской причастной системы. Например, в книжные полипричастные конструкции включались союзы из народной речи, в то же время сами полипричастные конструкции находили употребление в именительных самостоятельных оборотах, которые в старославянском языке были невозможны. Вследствие влияния народного языка именные действительные причастия в древнерусском литературном языке активно развивали способность к выражению различных обстоятельственных отношений, утрачивая согласование с подлежащим, а под воздействием книжного языка распространились полипричастные конструкции, деепричастия в оборотах с главными сказуемыми в форме императива, конъюнктива. Следовательно, в связи с влиянием народной речи конструкции с причастиями обрели компактную структуру, а книжный язык обусловил их разнообразие. Конечно, примеры подобного взаимодействия книжного и народного языка можно привести и при исследовании любых других категорий древнерусского языка. Полипри-частные конструкции среди синтаксических построений с союзом а необычайно редки:

• (50)    …зане ини мнози мене ради главы своя положиша, а не видевъ, ни глаголавъ со мною (ПЛДР, вып. 3, с. 50).

Преимущественно в памятниках с народными чертами языка относительно часто имеет место причастие (деепричастие), образованное от глагола речи и связанное с глаголом-сказуемым посредством союза а в присоединительном значении. Такое причастие служит введению прямой речи:

• (51)    Жены руския въсплакашась а ркучи … (ПЛДР, вып. 2, с. 378).

То, что данная конструкция была распространена в древнерусских памятниках с выраженными фольклорными чертами, свидетельствует о ее народном происхождении. Она характеризовалась устойчивостью и представляла собой своеобразную языковую формулу, что находит подтверждение в истории глагола речи. Данный глагол как в древнерусском языке, так и в старославянском был совершенного вида [Barnet, 1965, s. 104]. Б. Гавранек и А. Достал утверждают, что этот вид у него был вторичным [Havránek, 1937, s. 41; Dostal, 1954, s. 69]. В общеславянском языке он был двувидовым, а однозначно глаголом совершенного вида стал после того, как вступил в коррелятивные отношения с глаголом глаголати. Что касается причастия ркучи, то оно, выражает действие, одновременное с глаголом-сказуемым, что свидетельствует о его образовании от имперфективной основы. А такое значение оно могло сохранить именно в лексикализованном выражении [Barnet, 1965, s. 104]. Намного интенсивнее с пре- обладанием таких причастий употреблялись указанные конструкции с союзом а в древнечешском языке [Немченко, 1954, с. 231–232; Gebauer, 1929, s. 606; Barnet, 1965, s. 106]. Из древнепольского языка редкие случаи такого использования причастия приводит В. Ягич [Jagič, 1889, S. 72]. Однако «предположение, что это “богемизм” слишком много взяло бы на себя» [Jagič, 1899, S. 71]. Примечательно, что в текстах позднего периода встречаются такие конструкции, в которых препозитивное причастие, уже перешедшее в деепричастие, соединяется союзом а с глаголом молвити на месте причастия ркучи, функционально тождественное ему:

• (52)    И постояв мало подсоколничей, а мо-лыть … (ПЛДР, вып. 11, с. 294).

Иногда встречаются подобные конструкции, в которых глагол молвити в анализируемой функции соединяется союзом а не с причастием, а с глаголом:

• (53)    А пришед, новобрачную вскроет , а молвит им… (ПЛДР, вып. 7, с. 186).

В некоторых случаях союз а в подобных конструкциях выражает противительно-перечислительное значение:

• (54)    Потом испугавшися Евинянъ цесарь и вышедши из воды, а ни платья, ни коня не об-рете (ПЛДР, вып. 11, с. 133).

Довольно редко имеют место обороты, в которых союз выражает присоединительноусилительную семантику, присоединяя новую дополнительную информацию:

• (55)    И Бова садился на добраго коня богатырского, а в стремя ногою не вступаючи (ПЛДР, вып. 10, с. 284).

Несколько реже, чем союз а, для связи причастия с глаголом применялся союз но. В отличие от рассмотренного выше союза а он имеет одно основное значение, выражая противопоставление или возражение, а возникающие у него в процессе употребления оттенки разных видов такой семантики «не выходят за пределы его основного противительного значения» [Виноградов, 1972, с. 559]. Союз но в отличие от союза а и подобно союзу и характеризуется в качестве нейтрального в отношении стиля и жанра. В ревнерусском языке он находит употребление как в агиографической литературе, так и в грамотах, как в памятниках низкого стиля, так и высокого. Так же как и рассмотренные выше, союз но употреблялся для соединения с главным сказуемым как препозитивных, так и постпозитивных причастий, как настоящего, так и прошедшего времени. Для соединения препозитивного причастия настоящего времени с главным сказуемым указанный союз использовался редко:

• (56)    Инии же и книгы почитающе , но съвер-шена не имяху разума (ПЛДР, вып. 7, с. 54).

Значительно чаще он употребляется для связи verbum finitum с постпозитивным причастием:

• (57)    …к сему же на игры съ инҌми не исхожа-ше , но на божественое и церковное пение и почитание преже инҌхъ притекая (ПЛДР, вып. 3, с. 70).

Что касается причастий прошедшего времени, то они соединялись указанным союзом с verbum finitum одинаково редко как в препозитивном относительно глагола положении, так и в постпозитивном:

• (58)    Он же ни мало слышати восхотҌвъ , но на брань устремися (ПЛДР, вып. 6, с. 382);

(59)Сего ради къ Иерусалиму шествие оставляет , но обаче по востоку прошед (ПЛДР, вып. 6, с. 400).

Изредка союз но использовался для соединения с глаголом нескольких причастий:

• (60)    …в нощи убо не усыпаху и не почиваху , но обидяще чюжие дома призирающа дабы нечто украсти (ПЛДР, вып. 7, с. 210).

Динамика использования союза да для связи причастия со спрягаемой формой в древнерусских текстах совпадает с динамикой союза но. В исследованных материалах он характеризуется исключительно присо-единильной семантикой и служит соединению с verbum finitum находящихся в препозиции относительно последнего только причастий в форме прошедшего или настоящего времени от глагольных основ совершенного вида. Лишь однажды в данном конструктивном типе встретилось причастие (деепричастие) в форме настоящего времени несовершенного вида:

• (61)    …вас тҌша, да себҌ скудость творю (ПЛДР, вып. 11, с. 407).

Чаще всего данный союз встречается в текстах, отражающих народную речь, в памятниках с книжными чертами языка он довольно редок. Проведенное наблюдение вполне согласуется с выводом Э.И. Коротаевой, утверждающей, что союз да с семантикой присоединения свойствен языку фольклора [Коротаева, 1959, с. 68]. В анализируемых оборотах союз да начинает функционировать лишь с XV в.:

• (62)    …и приҌхавъ сюды да померли (ПЛДР, вып. 8, с. 128).

В памятниках XI–XIV вв. он употребляется единично:

• (63)    СъвҌт же сътворше съ игуменомъ, да нужею приведут нҌкыя, извлекут вонъ и въвер-гнуть и въ воду (ПЛДР, вып. 2, с. 486).

Как и в рассмотренных конструкциях с союзами и , а , но , союз да встречается в поли-причастных (полидеепричастных) оборотах:

• (64)    …а того мертвеца рогатиною исколовши или саблею изсҌкши да кровью вымажут , да богатому человеку в дом подкинут (ПЛДР, вып. 8, с. 616).

В отличие от анализируемых синтаксических построений с союзами и , а , но , да обороты с другими сочинительными союзами в древнерусских текстах единичны:

• (65)    …самъ же въ худыя пърты обълкъся , ти тако хожаше (ПЛДР, вып. 1, с. 314);

• (66)    Аще ядяше и пияше или что делая , непрестанно молитву глаголаше (ПЛДР, вып. 10, с. 102);

• (67)    … как пришед , так и возму (ПЛДР, вып. 8, с. 50).

Во всех приведенных конструкциях союзы соединяют причастия с глагольным сказуемым, но они могли соединять второстепенное причастное сказуемое и с именным предикатом как с материально выраженной связкой, так и с нулевой:

• (68)    Святослав же и Рюрикъ то слышавша и рада быста (ПЛДР, вып. 2, с. 348);

(69)Велможа бо сутьпотребни , но ниоткоихже своих трудов дородствующе (ПЛДР, вып. 6, с. 652);

• (70)    …не слухомъ бо слышавъ , но сам о семъ началникъ (ПЛДР, вып. 1, с. 220).

Сочинительный союз иногда использовался для связи причастия с главным сказуемым в форме инфинитива:

• (71)    …без луки беседующе , а много разуме-ти (ПЛДР, вып. 1, с. 394).

Употребление союза для связи причастия с глаголом на всем протяжении истории древнерусского языка характеризуется довольно высокой динамикой. В текстах XI в. было зафиксировано 150 конструкций; XII в. – 235; XIII в. – 230; XIV в. – 215; XV в. – 231; в трех книгах XVI в. – 612; в первой книге XVII в. – 439. Таким образом, частотность употребления данных синтаксических построений довольно равномерна на протяжении почти всей истории древнерусского языка. Только в памятниках второй книги XVII в. наблюдается существенное сокращение таких конструкций: в ней встретилось 235 оборотов, то есть в два раза меньше, чем в первой книге. Следовательно, только во второй половине XVII в. началось постепенное устранение указанных оборотов речи. Однако окончательно они исчезли из употребления лишь в XVIII веке.

Заключение

Как следует из приведенного материала, сочинительный союз использовался в древнерусском языке для связи причастия с главным сказуемым во всех видах односубъектных конструкций: с препозитивными причастиями прошедшего времени и главным сказуемым в формах аориста, имперфекта, перфекта, единично в формах настоящего и будущего времени; с препозитивными причастиями настоящего времени и главным сказуемым в формах имперфекта, аориста, настоящего времени; с препозитивными полипричастными конструкциями; с постпозитивными причастиями настоящего и прошедшего времени с главным сказуемым в формах имперфекта, аориста, настоящего времени; с постпозитивными полипричастными конструкциями. Данный факт свидетельствует о том, что причастия в них обладали тем и же свойствами, что и в оборотах без союза. Единичные случаи соединения сочинительным союзом местоименного действительного причастия с verbum finitum свидетельствуют об искусственном характере подобных оборотов и объясняются прямолинейным логическим параллелизмом между употреблением именных и местоименных форм действительных причастий, проявляемым древнерусскими книжниками. Сочинительные союзы выступали в качестве средства связи, а не представляли собой ошибки писца, междометия или указательные местоимения. Важно подчеркнуть, что причастие связывалось с главным сказуемым не только посредством союза и. Относительно часто в проанализированных конструкциях используются союзы а, но, да. При этом употребление в качестве средства связи в указанных оборотах союзов ти, или, такоже, как, так и полностью исключает иное толкование и.

Из проведенного анализа можно сделать вывод о том, что точки зрения Ф. Миклошича, Й. Курца, А. Вайана, М. Феррана несмотря на очевидные различия в трактовке проанализированных конструкций необычайно близки в том, что истолковывают их своеобразие, отождествляя именное действительное причастие древнерусского языка с современным деепричастием. Скудость изученного материала, а также подход с позиции современной языковой системы стали причиной ошибочности их суждений. Убедительность утверждений А.А. Потебни по данной проблеме обусловлена тем, что он рассматривает указанные обороты речи в контексте древнерусской языковой системы, а не налагает современные категории на древнерусский материал. Однако недостаточность приведенного им фактического материала способствовала пересмотру указанными выше учеными этой, несомненно, верной точки зрения. Суждение А.А. Потебни о том, что союз между причастием и глаголом в древнерусском языке эксплицирует высокую предикативную силу причастия, существующую и без союза, на- шло полное подтверждение в проведенном исследовании.

Дальнейшее исследование рассмотренного оборота может быть направлено на выявление специфики его употребления в сопоставлении с соответствующими бессоюзными конструкциями.