Страх революции как инструмент в общественной борьбе и противостоянии элит эпохи Николая I и Александра II

E-mail:                   ORCID:

Candidate of Historical Sciences, Senior Research Fellow of the Research Department of Bibliology at the National Library of Russia, Associate Professor of the Department of the History of Journalism at St. Petersburg State University.

E-mail: ORCID:

18.01.2026.

BY-NC

До начала правления Николая I вряд ли найдется много примеров того, как властные группировки использовали в борьбе с оппонентами страх революции. Более того, иные из них покровительствовали сторонникам радикальных перемен, как, например, министр духовных дел и народного просвещения князь А. Н. Голицын, опекавший

Император Николай I.

Худ. И. Фельтен, вторая четверть XIX в.

К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева с их «Полярной звездой»1. Очевидно, такое происходило потому, что революции в сознании верховной власти и окружающих ее группировок не представляли непосредственной опасности.

Если же нужно было навести на противника подозрения, то использовали различные иные обвинения, вроде создания «партии, желающей восстановления иезуитов в России», о чем заявил Ф. В. Булгарин в доносе III отделению на А. С. Шишкова в марте 1827 г.2 Несомненно, такие инвективы имели целью максимально дискредитировать министра и подконтрольное ему цензурное ведомство, ведь деятельность иезуитов в России была запрещена еще Александром I. Однако всего через три года о них как поводе для доноса уже вряд ли кто-нибудь вспоминал.

Наступающая эпоха Николая I оказалась ознаменована влиянием новых факторов. Один из них — этот император всегда помнил, что его правление началось с дворянского заговора или, как порой говорили, «дворянской революции» и что его отец и дед были убиты в результате подобных

(только менее масштабных) заговоров. Другой и более существенный фактор — целый ряд европейских потрясений, пришедшихся на время правления Николая Павловича. Первая их волна выпала на 1830 г.: Июльская революция во Франции, Сентябрьская революция в Бельгии и вспыхнувший в ноябре 1830 г. мятеж в Царстве Польском.

События эти заметно усилили тревожные настроения императора. С этого времени он всерьез относился к опасности революции и подготавливавшей ее пропаганды. Иные из приближенных Николая I тут же стали использовать его алармистские переживания в своих целях. Речь здесь идет о борьбе придворных группировок или, как тогда говорили, «партий», поддерживаемых окружением из клиентелы, включающей в себя и литераторов. Лидеры этих «партий» боролись не только между собой, но и с клиентами своих конкурентов. Тем более они не упускали возможность уязвить противников, не имеющих высоких покровителей.

Одна из самых мощных придворных группировок была сформирована вокруг начальника III отделения графа А. Х. Бенкендорфа. Его ведомство О. А. Проскурин еще более 20 лет назад назвал «штабом немецкой партии»3, т. е. влиятельной космополитической группировки, которая противостояла деятельности разрозненных национальных сил. Уместно ли в данном случае определение «штаб» или нет, но важно, что III отделение вело себя как последовательный противник любых попыток проявления в обществе национального самосознания.

Так, в отчете императору за 1830 г. оно описывало якобы существовавшие среди молодежи «партии», которые включали в себя «многих пропитанных либеральными идеями, мечтающих о революциях и верящих в возможность конституционного правления в России». По уверениям III отделения, участники этих «партий», ради распространения своих идей, «стремятся овладеть общественным мнением и вступить в связь с военной молодежью»4. Про одну из них сообщалось: «Кумиром этой партии является Пушкин, революционные стихи которого, как „Кинжал“ (Занда), „Ода на вольность“ и т. д. и т. д., переписываются и раздаются направо и налево. Приверженцы этих партий выдают за своего покровителя г. Жуковского, который, по их словам, дружен с г. г. Блудовым и Дашковым и пользуется особым покровительством Е. В. Императрицы <…> некоторые члены этих партий присоединились к парижским революционерам»5.

Это очевидный выпад не только против А. С. Пушкина, но и против ближайшего окружения покойного Н. М. Карамзина (и одновременно бывших участников общества «Арзамас»). Если же говорить об иерархическом уровне борьбы — это первая, пока малоуспешная, попытка скомпрометировать двух молодых статс-секретарей и без пяти минут министров Д. Н. Блудова и Д. В. Дашкова.

Почти в тоже время ведомство Бенкендорфа обратило внимание на окружение В. А. Жуковского и Блудова. В том числе — на «Литературную газету» А. А. Дельвига, в которой, как известно, печатались два «арзамасца» А. С. Пушкин и князь П. А. Вяземский. В ноябре 1830 г. Бенкендорф вызвал к себе Дельвига и «самым грубым образом» отчитал его за публикацию французского четверостишия К. Делавиня, предназначенного для памятника жертвам Июльской революции во Фран-ции6, а по рассказу А. В. Никитенко, начальник III отделения «назвал Дельвига в глаза почти якобинцем»7. Между тем имя Делавиня и события, связанные с недавней революцией, в других периодических изданиях упоминались порой свободно8. Кроме того, в ноябре 1833 г. трагедия Делавиня «Дети Эдуарда» была представлена в Императорском Михайловском театре9. Тем не менее тогда, в ноябре 1830 г., по указанию Николая I, Дельвигу запретили издавать «Литературную га-зету»10. То, что она не была тут же закрыта, а лишь передана под редакцию

«Европеец» — «журнал наук и словесности», издаваемый И. В. Киреевским. Выходил в Москве в 1832 г. ежемесячно, было выпущено всего два номера

В 1847 г., когда III отделение

О. М. Сомова — результат заступничества Блудова11.

Спустя полтора года, в феврале 1832 г., после выхода второго номера оказался под запретом журнал «Европеец», который начал было издавать внучатый племянник Жуковского И. В. Киреевский. III отделение доложило императору, что тот использовал выражение «деятельность разума» для обозначения революции, а под «искусно отысканной серединой» понимал конституцию. Реальная же причина того, как показала С. В. Березкина, — чуть завуалированная попытка издателя выступить против «немецкой партии»12. С этого момента инкриминирование революционных взглядов стало служить подчиненным Бенкендорфа надежным инструментом в борьбе с теми, кого «немецкая партия» считала своими противниками.

Новый этап, отмеченный тем, что обвинения в распространении идей, ведущих к революции, начали выдвигать не против отдельных лиц, а против целого идейного направления, наступил на рубеже 1830–1840-х гг. В то время «немецкая партия» стала систематически чинить препятствия развитию славистики и установлению научных, культурных и любых иных контактов с зарубежными славянами. А ведь это было то направление деятельности, которому покровительствовал министр народного просвещения С. С. Уваров и которое до 1840 г. он в своих докладах императору стремился поддерживать. Однако уже в 1841 г. он стал осторожен в этом и сдержан13.

возглавлял граф А. Ф. Орлов, оно завело следствие

о тайном Кирилло-Мефодиевском обществе, которое попыталось связать со славянофилами, но это удалось далеко не в полной мере. И одновременно «высшая полиция» развернула в прессе кампанию против славянофилов. Все это косвенным образом должно было задеть и Уварова14.

В этой борьбе «немецкая партия» действовала как надежное европейское орудие. Ведь она подхватила и взяла на вооружение апробированный уже в европейском дискурсе тезис: панславизм — это синоним революции15. Немецкий национализм, который, по словам С. В. Оболенской, возник как «движение интеллектуальной элиты», к тому времени постепенно превратился в «идеологию массового движения», и что характерно — при этом он был тесно связан с либеральной идеологией16. И именно в либеральной и демократической среде, как отметил В. К. Волков, «упорно приписывали русскому правительству план объединения всех славянских народов под скипетром Николая I»17. Впервые слово «панславизм» в политическом контексте было использовано на страницах венгерского журнала «Таршалкодо» в ноябре 1840 г.18 Тут же, через считанные недели, оно оказалось растиражировано в многочисленных выходящих в Европе статьях. Германские и австрийские элиты сделали его инструментом описания угрозы возможного славянского объединения.

Вслед за тем окончательно изменилось, стало крайне подозрительным отношение Николая I к попыткам развития контактов (пусть только чисто научных и культурных) с зарубежными славянами. Даже если император не в полной мере принял идею о потенциальной революционной опасности этих связей, для него решающим фактором стало то, что таковыми их считают австрийский и прусский монархи, с мнениями которых он не мог не считаться.

Таким образом, у насаждавшейся в 1840-е гг. в России славянофобии вполне очевидные европейские истоки. Причем в Европе славяно- и русофобия культивировалась в наиболее революционной по духу среде, т. е. у либералов и радикалов левогегельянцев19.

1848 г. с его европейскими революциями и восстаниями, охватившими всю Европу (кроме трех империй — Британской, Османской и Российской), явился потрясением для императора Николая I и окружавших его элит. В то же время после известий о революции в русском образованном обществе вскрылся разделявший его глубокий раскол. Так, А. Э. Циммерман вспоминал об этом времени: «На первых порах сочувствие к февральской революции заметно было в огромном большинстве публики, и даже в высших классах общества были люди, смотревшие с восторгом на этот пере-ворот»20. Из дальнейшего повествования видно, что среди таких людей оказался и сам мемуарист, тогда 23-летний штабс-ротмистр, выпускник Императорской военной академии. О своем восприятии новостей, приходящих из Европы, Циммерман рассказывал: «Казалось, новая эра наступила для человечества»21.

В этих условиях острое противостояние внутри придворных кругов достигло уровня высших сановников. Теперь — пусть и не прямые — обвинения в возбуждении революционных настроений могли быть адресованы министру народного просвещения графу С. С. Уварову, министру внутренних дел Л. А. Перовскому, министру государственных имуществ П. Д. Киселеву, начальнику II отделения графу Д. Н. Блудову и др.

К примеру, в 1848 г. Д. П. Бутурлин стал утверждать, что уваровская триада «есть просто-напросто революционная формула»²². О том же печатно заявил и пользовавшийся покровительством III отделения Булгарин. Впрочем, поскольку Уваров еще был министром, делал он это несколько завуалированно: утверждая, что рассуждения о народности, сдобренные патриотическими идеями, ведут к тайным обществам и революциям. И чтобы читатели не забыли имя главного поборника народности в России, за несколько абзацев до того он с н апускным пиететом указал на «глубокомысленное

Герб графа С. С. Уварова с «русской триадой» «Православие, Самодержавие, Народность»

сочинение графа Сергея Семеновича Уварова»23.

В письме к управляющему III отделением Л. В. Дубельту Булгарин же заявлял, что министр Киселев «произвел много зла беспрерывными обнародованиями правил французской конституции 1791 года le droit de l’homme24, а на деле разорением в пух госуд[арственных] крестьян». И в том же письме он сообщал: «В городе повторяют разные bon-mots25 князя Меншикова: „Нам не страшен коммунисм, а страшен киселисм“»26.

В светских гостиных стали распространятся карикатуры, изображавшие Киселева и Перовского. Светлейший князь А. С. Меншиков поднес императору одну из них. На ней был изображен на облаках Пугачев, «благословляющий обеими руками Киселева и Перовского, которые стоят на земле, с подписью: „Благодарю, ребята, вы мне славно послужили“». Рассказывая об этом в своем письме, А. С. Хомяков добавлял о светлейшем князе: «Вообще для него настала масленица: никогда с таким барышом он не промышлял поставкою острот ко двору, как теперь, и г<раф> Кис<елев> был главным предметом его нападения. <…> Защищая коммунистов, он говорил, что они хотят только, чтобы у всех было общее достояние, а г<раф> К<иcелев> хочет, чтобы ни у кого ничего не было и т<ому> п<одобное>. Так он действовал на Олимпе, а в низших слоях действовал в том же духе целый легион его званых и незваных союзников»27.

Циммерман в своих воспоминаниях так же рассказывал, что когда ближайший сотрудник Киселева А. П. Заблоцкий-Десятовский попытался вступить в Английский клуб, «в день его баллотирования явился в клуб Меншиков, редко там бывавший в то время, и говорил всем: „Я слышал, что здесь хотят выбрать в наши сочлены адъютанта Пугачева и приехал помешать тому“. Под Пугачевым разумелся граф Киселев, желавший освобождения крестьян. Андрей Заблоцкий был забаллотирован»28. После этого становится ясно, почему Ю. Ф. Самарин в 1849 г. в одном из писем заметил о Киселеве, что «он, так же как и Перовский, слывет покровителем всяких заговорщиков»29.

Тогда же, судя по воспоминаниям графини А. Д. Блудовой, Николай I на несколько лет охладел к Блудову и ограничил общение с ним только сферой служебных обязанностей графа. О причинах того дочь придворного выражалась осторожно и несколько туманно: «В этой борьбе, в этой двойственности направлений и чувств (так, надо понимать, автор указывала на раскол и борьбу группировок в окружении императора. — Д. Б .) лежал корень всех ошибок в управлении и политике; всех препятствий к осуществлению многих светлых начинаний, как, например, крестьянского дела, и той подозрительности в некоторых случаях, которая была так не свойственна Его (Николая I. — Д. Б .) характеру. Тут была и причина Его охлаждения к моему отцу в 48-м году и ко многим другим, хотя потом Он обратился опять к нему с прежним доверием. С батюшкой, впрочем, Он никогда не имел резких столкновений, как, например, с Дашковым, который был гораздо горячей характером и в выражениях, нежели отец мой»³⁰.

Имели ли обвинения отдельных представителей элиты в революционности ис- ключительно местное происхождение или их, заимствовали на Западе — остается вопросом для особого исследования. Пока можно сказать, что европейские противники России и Православия использовали те же приемы. Так, иезуит князь И. С. Гагарин в книге 1856 г. «Русский народ: О примирении Русской церкви с Римскою» утверждал, что «под пышными словами: православие, самодержавие, народность» скрыто «не иное что, как революционная идея XIX века в восточном покрое»31.

К началу правления Александра II относится и другой пример того же рода. В 1857 г. французская газета «Constituonel», рассуждая о «Русском вестнике» М. Н. Каткова и славянофильском журнале «Русская беседа», заявила об издателях и сотрудниках последнего: «Эти люди своим патриотизмом толкают всех к революционности или всех делают революционерами». И Александр II, читая это, оставил помету: «Я того же мнения»32.

Вообще с начала правления этого императора увеличивается число случаев использования борьбы с революционными настроениями в качестве повода для дискредитации недругов и политических конкурентов. Как заметил К. В. Душенко, «в эпоху подготовки и осуществления Великих реформ противники реформ именуют красным всякого, кто кажется им либералом»33.

как и на рубеже 1830–1840-х гг., по-

«Русский вестник» — ежемесячный литературный и общественнополитический журнал, издаваемый с 1856 г. М. Н. Катковым

В той ситуации метафоричное выражение «красный» было удобно тем, что его толкование допускало широкий диапазон определений. Да, таким эпитетом часто наделяли либералов (в понимании того времени), но еще ранее его стали применять как характерный признак революционной деятельности и революционных взглядов. Ведь еще А. И. Герцен в «Письмах из Франции и Италии» (созданных в 1847–1852 гг.) неоднократно указывал на красные знамена, под которыми в Европе выступали сторонники республики34. И уже в 1862 г. авторы прокламации «Молодая Россия» призвали к «кровавой и неумолимой» революции, которую надлежало совершить именно под красным знаменем. О такой революции в прокламации говорилось: «Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы»35.

Таким образом, используя выражение «красный» в адрес сторонников реформ или какого-либо еще, противники часто стремились представить их в одном ряду с апологетами «кровавой и неумолимой» революции. В середине 1850-х такие упреки распространялись в адрес славянофилов36, а затем их стали использовать против иных общественных деятелей и высших сановников. Например, реноме «красных» нередко сопровождало племянников П. Д. Киселева — военного министра Д. А. Милютина37 и товарища министра внутренних дел Н. А. Милютина38.

Когда же, как в случае с усмирителем мятежа в Северо-Западном крае М. Н. Муравьевым, было невозможно представить его «красным», такую репутацию стремились создать подчиненным ему чиновникам и назначенным по его представлению мировым посредникам. Так, рассказывая о событиях 1864 г., Муравьев отмечал: «Министр внутренних дел, шеф жандармов и многие другие высшие лица представляли Государю, что главные деятели на местах по крестьянскому делу суть люди вредные, преданные системе социалистов и разрушающие всякий общественный порядок»39. Судя по тому, что с подобными происками Муравьев сталкивался на протяжении всего времени его деятельности в крае40, они носили характер тщательно организованной системы.

Показательно, что и Циммерман, уже будучи генерал-майором, в 1866 г., без тени смущения вспоминал свое прежнее увлечение революцией 1848 г. и одновременно с сарказмом отзывался о подобных же былых пристрастиях (неизвестно, действительных или преувеличенных) его противников. К примеру, рассказывая о произошедшей в 1848 г. случайной встрече и беседе с И. П. Арапетовым, он как характерную черту будущего члена Редакционных комиссий отметил, что тот разделял его собственное «горячее сочувствие к корифеям Французской революции»41. Точно так же мемуарист упрекал в былых революционных симпатиях Д. А. Милютина и других реформаторов его поколения.

При этом мы не знаем случаев употребления тех же приемов в отношении сановников, выступавших противниками славянофилов и реформаторов, которые действительно заигрывали с социалистами или вступали с ними в сделки. Примерами таковых служат П. А. Валуев, граф П. А. Шувалов и А. В. Головнин. Первый из них, министр внутренних дел, когда в 1861 г. готовился к выпуску «Северной почты», официальной газеты министерства, предложил редактировать ее не кому-нибудь, а С. С. Громеке, составившему себе репутацию рядом разоблачительных статьей в «Колоколе» (однако тот отказался от такой чести)42. Управляющий III отделением граф П. А. Шувалов в 1861 г., а управляющий министерством народного просвещения (в чьем ведении тогда находилась цензура) А. В. Головнин в 1862 г. обращались к Герцену через посредников с просьбой не подвергать их уничижительной критике в его газете43. Разумеется, такие услуги требовали ответных шагов. То, что Шувалов передавал Герцену информацию о заседаниях Государственного совета, показал еще Н. Я. Эйдельман44. Головнин же в 1862 г. попытался было выхлопотать разрешение на печать доэмигрантских произведений Герцена45 и настоял на отказе от систематической полемики с его изданиями46. Отметим, что при этом Валуев и особенно Головнин имели и до сих пор имеют репутацию либералов.

Совершенно иную ситуацию демонстрируют выступления периодических изданий, представляющих, казалось бы, два разных политических полюса. Один — газета «Весть», являвшаяся органом крупных помещиков или, как теперь говорят, «аристократической» оппозиции (которую в первые годы ее издания поддерживали Валуев и Катков). Она неоднократно настойчиво заявляла о «социалистических наклонностях славянофилов»47 и указывала на «доморощенное санкюлотство славянофильской газеты „День“»48.

Второй полюс представляла «Искра», которую в советское время определяли как «журнал революционной сатиры» ⁴⁹. Издание это в 1860-е гг. на протяжении нескольких лет в своих карикатурах изображало Каткова во фригийском колпаке. Этот символ революции стал на страницах «Искры» отличительным признаком издателя «Московских ведомостей». Причем начало этому было положено не позднее 1861 г. (когда Катков являлся союзником «аристократической» оппозиции) и долго продолжалось после того, как тот проявил себя последовательным противником Герцена и польских мятежников.

ЖУРНАЛЬНЫЕ ОДИМШЙЦЫ.

Рис. II. А. Степанова.

День... Въ нашемъ обществ*: парни, школы, доктрины, направлешя; много шуму и блеску; много борцовъ яеразумноблагородвыхъ, которые одеваются вь до-епми народнаго духа, самозваняичаютъ его именемъ и лгутъ его именемъ.

PyccKifi В*стникъ.. А я говорю: у насъ н*ть общества, но есть кружки, фалыпивыя подоб!я общества, съ спертымъ воздухомъ, съ отсутств!емъ жизни, съ гнилью, съ фосфорическою блескотней, съ потокомъ словъ, съ пыльными пузырями...

(И. С. Аксакова, и М. Н. Каткова,).

Карикатура на И. С. Аксакова и М. Н. Каткова (во фригийском колпаке) в журнале «Искра», 1861 г.

Если отношение «Вести» к славянофилам вполне можно считать упрочением все той же тенденции, которую прежде развивали III отделение и Закревский, то как объяснить логику «Искры»? Очевидно для ее редакции (так же, как и для III отделения) было важно не раскрыть подлинные мотивы своего недруга, а использовать против него наиболее болезненное оружие.

Применение тех же методов в общественно-политической борьбе 1860–1870-х гг. не раз было отмечено современниками событий. Так, вице-директор Кремлевского дворцового ведомства С. М. Сухотин в 1868 г. подчеркивал, что всякий, кто «сери-озно и патриотически разрабатывает» остзейский, польский и судебный вопросы, «заподозривается правительством и петербургской знатью как демократ, красный или как наивный человек. Доказательством тому, — продолжал он, — служат негодования против книги Самарина («Окраины России». — Д. Б. ) и запрещение газеты „Москва“»⁵⁰, которую редактировал И. С. Аксаков.

Статс-секретарь князь Д. А. Оболенский, руководивший разработкой нового законодательства о печати, через пять лет после его принятия, в 1870 г., сделал в своих «Записках» важное признание: «Замечательно, что права административных взысканий за преступление печати, на которых я так сильно настаивал при начертании проекта устава именно с целью вооружить правительство силой для преследования вредных учений, ни разу не были применены к делам подобного рода. <…> Социальная же литература, как при цензуре, так и теперь, вполне процветает». Подчеркивая, что противостоять «материалистическому учению нигилистов, в особенности политической стороне этого учения» может только «учение и направление партии национальной», он добавлял: «а эта-то партия сердитее всего преследуется правительством». Подтверждением тому князь приводил слова начальника III отделения А. Е. Тимашева, который «откровенно сознался, что не видит никакой разницы между прокламациями Бакунина и передовыми статьями Аксакова»51.

В 1871 г. князь В. П. Мещерский в письме к цесаревичу Александру Александровичу объяснял: после покушения Д. В. Каракозова «подлостью» графа Шувалова (ближайшего союзника «аристократической» оппозиции) император был убежден, что «в него стрелял не сумасшедший, а стреляла будто бы Россия и национальная ее партия»52.

Добавим, что в конце 1870-х гг., т. е. во время кризиса власти, число сочувствующих либералам и социалистам в образованном общества и среди столичных чиновников, по сравнению с 1848 г. и с началом 1860-х, только увеличилось. Не случайно Мещерский в воспоминаниях объяснял, что «террористы имели своими союзниками партию, так сказать, спокойной революции» и, благодаря этому, пользовались «теми ресурсами, которые партия народников находила отчасти в недалеких от нее кругах крайних либералов, фигурировавших тогда и между правительственными чиновниками»53. Сотрудничеством с «Народной волей» не гнушался целый ряд литераторов, таких как С. Н. Кривенко, Г. И. Успенский, А. М. Скабичевский, К. М. Станюкович, А. И. Эртель, Н. В. Шелгунов и М. А. Протопопов. Особенную близость с террористами проявил редактор «Отечественных записок» Н. К. Михайловский, который правил подготовленное после убийства императора «Письмо Исполнительного комитета к Александру III».

Иностранные противники славянофилов в это время пользовались теми же приемами, что и ранее, в 1850-е гг. К примеру, в 1878 г., после окончания Русско-турецкой войны, английская «The Times», со ссылкой на немецкую либеральную газету «Weser Zeitung», заявляла о «давлении, которое — под предлогом борьбы за национальные интересы — оказывает на правительственные круги революционный Панславистский комитет» (т. е. Московское славянское благотворительное общество), и добавляла, что для разжигания войны И. С. Аксаков «не пренебрегал даже угрозами правящей династии»54.

Мотивы и суть таких обвинений были прекрасно вскрыты там же, в Европе. С. В. Заиченко приводит слова анонимного автора прусской газеты «Neue Preußische Zeitung» (в обиходе «Kreuzzeitung») за 13 августа 1853 г.: «…либеральные филистеры говорят в высоком патриотическом стиле о якобы существующей угрозе господства славянства над германской расой <…> либеральная партия национал-патриотов трепещет перед Россией не за судьбу германского отечества, а за судьбу революции»55.

Н. Я. Данилевский. Худ. И. Кёлер, 1881 г.

На вопрос, чем вызвана такая тревога либеральных филистеров и национал-патриотов, автор статья отвечал: «Они срывают свою злость на государстве, которому революция до сих пор не может повредить, в отличие от других стран, уже зажатых в стальном кулаке этого порождения пpeиcпoднeй»56. Это утверждение по-своему подтвердил Ф. Энгельс, когда в 1884 г. заявил, что еще в 1848 г. ему стало ясно: «…революция имеет только одного действительно страшного врага — Россию»57.

Как известно, в XX в., когда политическая конъюнктура изменилась, и на Западе, и в Советском Союзе недавних «революционеров», славянофилов, стали представлять уже в подлинно марксистском духе, т. е. оголтелыми консерваторами.

Своеобразный итог представленной здесь борьбы с национальным направлением еще в 1884 г. подвел Н. Я. Данилевский. В статье «Происхождение нашего нигилизма» (опубликованной в аксаковской газете «Русь») он разъяснял: «…наш нигилизм — явление подражательное, западный же — явление самобытное»58. И на вытекающий из этого вопрос, почему же интеллигенция в России оказалась одержима нигилистическим мировоззрением более, чем на Западе, автор статьи разъяснял: подготовкой к нигилизму стала «явная, открытая проповедь подражательности», т. е. западничество, которое поддерживалось цензурой и высшей полицейской властью59. В то же время противники западников, славянофилы, подвергались систематическим преследованиям цензуры.

Из этого Данилевский заключил: «…если бы славянофильскому направлению дана была та же свобода развиваться и распространяться своевременно путем печати, как направлению противоположному, — то <…> смело можно утверждать, что он (нигилизм. — Д. Б. ) никогда бы не занял тогда господствующего положения в среде нашей интеллигенции <…> и не получил бы того повального характера, тех пагубных последствий, какие имел и до сих пор имеет»⁶⁰.

Итак, мы видим: на протяжении многих десятилетий XIX в. обвинение в революционности использовалось как универсальный прием для компрометации конкретных деятелей, придворных группировок и целого общественного направления. Иногда этот страх искусственно раздувался влиянием из-за рубежа. И чем далее, тем чаще обвинения в революционных стремлениях выдвигались именно против национально ориентированных сил. Обвинения эти чаще всего использовались космополитическими, западнически ориентированными группировками, нередко либералами из придворного окружения, а в отдельных случаях — социалистами.

Добавим, что этот страх и сопутствующие ему обстоятельства сыграли свою роковую роль уже в начале XX в., когда стали решающими аргументами для учреждения Государственной думы как законодательного учреждения. Многие, включая

П. А. Столыпина, посчитали именно европейский парламент, а не совещательный Земский собор средством избежать революционные потрясения. Однако именно депутаты Государственной думы в феврале 1917 г. оказались первыми, кто с восторгом назвал «революцией» вылившийся на улицы Петрограда кровавый солдатский бунт.