Структурные модели диалога в «Ёддошто» С. Айни

Современные исследования художественного текста всё более активно обращаются к анализу живой разговорной речи персонажей как важнейшего средства создания художественного мира [1; 2]. В прозе Садриддина Айни данный речевой слой играет особую роль, поскольку через него писатель формирует модель нового литературного языка [3]. Актуальность исследования обусловлена недостаточной разработанностью комплексного анализа диалогических структур в произведениях Айни [2; 3; 4].

Диалоги в «Воспоминаниях» Садриддина Айни выполняют двойную функцию: они не только двигают сюжет, но и служат главным средством социальной и психологической характеристики персонажей. Через речь героев автор создаёт яркую картину феодального таджикского общества с его сословной иерархией, системой ценностей и человеческими драмами [3].

Типология диалогов у Айни основывается на трёх главных моделях: 1) вопрос-ответ; 2) приказ/просьба; 3) протест.

Модель «вопрос-ответ» является самой частотной и создаёт естественность речи. Отец допрашивает сына короткими отрывистыми вопросами: «– Ин аз чист? – гуфта пурсид. – Аз чӣ? – Бо кӣ? – Бо акамуллом» [5, с. 11]. Эта стаккато-манера демонстрирует педантизм и требовательность отца, каждый вопрос – проверка, контроль.

Иная функция вопросо-ответной структуры проявляется в сцене, где имам допрашивает сироту: « – Вақте ки бой туро ба дастёрии худ гирифта буданд, ба ту ҳар сол чӣ қадар ваъда карда буданд? – Ҳеҷ ваъда накарда буданд, фақат туро домод мекунам гуфта буданд. – Домодкунӣ ҳақ намешавад. Ҳар сол музди хизмат аз мол ё пул чӣ ваъда карда буданд? – Ҳеҷ чиз ваъда накардаанд » [5, с. 33]. Здесь имам ведёт юридический допрос-ловушку, загоняя сироту к нужному выводу через серию вопросов.

Когда мать спрашивает об отце: « – Магар чархҳо фурӯш нашуданд? – Фурӯш шуданд, ду дарахти гуҷум ҳам харида ғалтонда ба андозаи чарх бурида мондам. – Худо накарда, магар дар мизоҷатон гаронӣ доред, ки ин қадар пажмурда ва ғамгин менамоед? – Ин гаронӣ дар ман аз мизоҷам не, балки аз аҳволи тумани Шофирком омад » [5, с. 50-51], – её заботливые вопросы пытаются выяснить причину угнетённого состояния мужа.

Ҳабиба использует вопросы педагогически: « – Ба худат кадомаш нағз менамояд – гулобиаш ё сафедаш? – Гулобиаш! – Чаро? – Сабабашро намедонам, ба назарам нағз менамояд » [5, с. 61-62], обучая мальчика эстетическому восприятию. Отец через вопрос выводит причину поведения собаки: « – Хайбар аз ту ранҷидааст, сабабаш чӣ бошад? » [5, с. 40-41] демонстрируя понимание психологии животных.

Модель приказа и просьбы характерна для иерархических отношений. Мастер-халвогар обращается к детям кратко, без церемоний: «– Инро ба падарат бар! – гуфт устои ҳалвогар. – Инро хӯрда-хӯрда раветон!» [5, с. 20]. Его речь – это речь человека дела, привыкшего отдавать распоряжения подмастерьям.

Отец даёт развёрнутое распоряжение жене: « – Зудтар самовор монда чой дам кун ва аз даруни хӯрҷин гӯштро гирифта саришта кун, ки гурба набарад » [5, с. 24], указывая последовательность действий и предупреждая об осторожности. Косвенное распоряжение через третье лицо звучит так: « Падарам ба модарам фармуд, ки ӯ ҳам ба Хайбар нон диҳад » [5, с. 41].

Мягкое требование с объяснением цели: « Фақат ҳар шаб маро таъкид мекард, ки дарсҳоямро шарросӣ аз ёд кунам, то ки фардо ба пеши домулло шарманда нашавам » [5, с. 69]. Ҳабиба поручает принести цветы в форме, балансирующей между просьбой и приказом: « – Дар хонаҳотон гул ҳаст? – Ҳаст! – Ба ман пагоҳонӣ як дона гули навшукуфтаи хушбӯй биёр! » [5, с. 61], что характеризует её натуру.

Модель протеста проявляется в разных формах. Детский протест звучит экспрессивно: « – Бо ҳамин риши сафед, охир шумо маро фиреб додед! » [5, с. 13], где обращение к физической детали («седая борода») усиливает обвинение в предательстве.

Сирота протестует риторическим вопросом с угрозой религиозными последствиями: «– Магар ҳақи 12-сола хизмати ман ним ҷувол гандум мешавад? Шумо бо ин кор мехоҳед, ки зани ҳалоли худро ба худ ҳаром гардонед?» [5, с. 33].

Ҳабиба отвечает на нежелательное сватовство невербальным протестом: « – Ана ҳамин кафшро бурда ба даҳони нависандаи ин хат зан ва «ҷавоби хататон ҳамин будааст» гӯй!» [5, с. 64] – башмак в навозе как предельная форма презрения.

Қутбия угрожает: « Ту ҳоло нигоҳ карда ист, ин коратро ба модарам мегӯям, туро чунон зананд, ки падарат ҳаргиз туро ончунон назада бошад. Аҷаб нест, ки туро ба ин корат аз мактаб ҳам пеш кунанд » [5, с. 60-61], пытаясь контролировать через страх.

Саркастический протест Ҳабибы звучит как парадокс: « Ҳабиба дар ҷавоби ин суханони ӯ «кошкӣ пеш кунанд» гӯён оҳе мекашид ва ин сухани ӯ ба назари кас на шухӣ, балки ҷиддӣ барин менамуд » [5, с. 61] – желание быть исключённой как вызов системе.

Типология диалогов у Айни создаёт естественность речи и служит главным средством характеристики персонажей, отражая социальную структуру феодального таджикского общества через речевые модели различных социальных групп.