Социолекты и народно-разговорные элементы в «Ёддошто» С. Айни

Современные исследования художественного текста всё более активно обращаются к анализу живой разговорно-народной речи персонажей как важнейшего средства создания художественного мира и отражения социальной реальности [1]. В прозе Садриддина Айни данный речевой слой играет особую роль, поскольку через него писатель не только воспроизводит многообразие социально-речевых типов, но и формирует модель нового литературного языка [1, с.85-87]. Актуальность предлагаемой статьи обусловлена недостаточной разработанностью комплексного анализа разговорно-народной речи (реплик, устойчивых оборотов, диалогических структур) в произведениях Айни, что открывает возможности для уточнения особенностей его индивидуального стиля и механизмов взаимодействия устной и книжной традиций [1, с.137-142].

Социальная стратификация через диалог проявляется в речи различных сословий феодального таджикского общества. Через речевые особенности персонажей С. Айни создаёт яркую картину социальной реальности дореволюционной Бухары [1; 2].

Речь духовенства изобилует арабизмами и схоластическими формулами. Типичный пример: «Суоли аввал ин буд: «мусанниф чаро «бидон» гуфтаасту «бихон» нагуфтааст?» Ҷавоб: «Зеро хондан лозим надорад донистанро, аммо донистан лозим дорад хонданро. Бинобар ин мусанниф «бидон» гуфтаасту «бихон» нагуфтааст»» [3, с. 69]. Строгая формула «Вопрос первый... Ответ...», арабский термин «мусанниф» (автор) логическая связка «бинобар ин» (следовательно) – язык схоластического образования, оторванный от реальной жизни.

Похвала муллы оформляется религиозной формулой: «Агар бурро ва бе ғалат хонам «боракалло, дарсҳоятро ҳамеша ана ҳамин тарз аз ёд кун!» мегуфт» [3, с. 69]. Имам манипулирует шариатом для защиты богача: «– Бисёр хуб, ин тавр бошад, ҳар чизе, ки бой муносиб бинанд, ҳамон ҳақи хизмати ту мешавад» [3, с. 33], используя псевдоюридическое обоснование.

Коллективное чтение молитв описывается как ритуализированная речь: « Хољагони солх ӯ рда ҳ ар паго ҳ дар мас ҷ ид баъд аз намози бомдод бо овози баланд «авроди фат ҳ ия» ном дуоеро бо як овоз ва ба о ҳ анги махсусе мехонданд » [3, с. 50].

Речь торговцев и ремесленников противопоставлена духовенству своей практичностью. Эгоистичная речь Алиҳона состоит из трёх рубленых предложений: «– Ба ман на боғ даркор, на замин. Барои ман бозор бошад бас. Оламро обу азоб гирад, парво надорам» [3, с. 24]. Отрицание, утверждение личного интереса, циничное равнодушие к общему бедствию – типичная речь базарного торговца.

Устохоҷа использует мягкую иронию: «– Эшон амак, шумо ғалатӣ одам будаед, магар ду девонаро дар як ҳавлӣ намемонанд ва ҳол он ки дар деҳаи худамон ман даҳ ҳавлиро медонам, ки дар ҳар кадомаш ду-се девона ҳаст» [3 с. 46-47]. Обращение «эшон амак», мнимое согласие, ирония через общее правило – и убийственный финал, называющий безумцами жестоких отцов.

Профессиональные термины характеризуют мастеров: « Дукони бофандагӣ, ки дар даҳлези хонаи шимолӣ бино ёфта буд ва дукони чархиосиётарошӣ, ки дар зери айвони ошхонаи он хона буд, корхонаи амакам буд » [3, с. 10]. Перечисление инструментов показывает профессионализм: « Падарам табар, дасттеша, дастарра ва дасткола (токбур)-ро тайёр кунад » [3, с. 24].

Философское объяснение образованного ремесленника: « Устохоҷа гуфт: «Маънии ҳазорсола шудани як одам он нест, ки ӯ дар зиндагии худ ҳазор солро аз сар гузаронад, балки маънии ин сухан ҳамин аст, ки ӯ ҳазор сола умр баробари як сола умри дигарон зиндагӣ карда бошад... »» [3, с. 47].

Женская речь характеризуется формулами заботы и религиозными оберегами. Мать беспокоится: « – Худо накарда, магар дар мизоҷатон гаронӣ доред, ки ин қадар пажмурда ва ғамгин менамоед? » [3, с. 50-51], где «Худо накарда» (не дай Бог) типично для женской речи. Бабушка реагирует на бедствие эмоционально: « Бобобиби аз ҳавлии мо баромада ба тарафи боғ давида рафт ва бо овози баланд дуо мехонд ва гиря мекард » [3, с. 24].

Детальное описание домашних действий показывает заботу о комфорте мужа: «Модар хӯрҷинро дар айвончаи ошхона гузошта, зуд ба хона даромада салла ва ҷомаи падарро гирифта ба мехи девор овехт ва дар ҷои нишасти ӯ кӯрпача паҳн намуда лӯлаболишҳоро дар паҳлуяш гузошт» [3, с. 50]. Угроза наказанием через мать – женская стратегия воспитания.

Детская речь отличается непосредственностью и краткостью. Простой вопрос любознательности: «– Ин аз чист?» [3, с. 11]. Три слова выражают желание без объяснений: «– Ман ҳам меравам!» [3, с. 10]. Детская непосредственность в сравнении: «– Сафедаш ба рӯи Қутбия ойтӯтем

ҳамранг аст» [3, с. 62], прямое сравнение без дипломатии. Детская логика: «– Шояд ба шумо ҳамин хуш ояд гуфта фикр кардам» [3, с. 62] – принёс оба цвета, чтобы наверняка угодить.

Бунтующая молодёжь представлена решительной речью Ҳабибы. Уверенность победительницы: «– Ҳа, балоча! Ту дар ин ҷоҳо чӣ кор мекунӣ? Аз ҳама пештар ту фаҳмидӣдия, ба ҳама салом гӯй» [3, с. 68], где обращение «балоча» (вредина, сорванец) звучит тепло. Радикальный жест отказа: башмак в навозе как ответ на сватовство [3, с. 64].

Парадоксальное желание как вызов системе: «Ҳабиба дар ҷавоби ин суханони ӯ «кошкӣ пеш кунанд» гӯён оҳе мекашид» [3, с. 61]. Открытое обсуждение любовной тематики – смелость для девушки. Эмоциональное исполнение газели нарушает нормы приличия: «Ҳабиба... он ғазалро чунон дилсӯзона хонд, ки дар чашмони худаш об чарх зад» [3, с. 61].

Народно-разговорная речь проявляется через междометия, создающие эмоциональную атмосферу. «Эҳе!» выражает приятное удивление, удвоенное «воҳ-воҳ» усиливает комический эффект, частица «ҳа» привлекает внимание.

Редупликация передаёт интенсивность и распределение действий через удвоения типа «давон-давон», «хӯрда-хӯрда», «лангон-лангон», «оҳиста-оҳиста», «кам-кам».

Уменьшительно-ласкательные формы создают атмосферу близости через суффиксы в словах «балоча», «духтарак», «китобча», «айвонча», «боғча». Эллиптические конструкции типичны для диалога с опущенными глаголами и подлежащими.

Разговорные формулы включают религиозные и социальные клише типа «боракалло», «оламро обу азоб гирад», «худо накарда», «хуш омадед», «бо қитти ҷонат».

Типология народно-разговорной речи в диалогах Айни создаёт эффект устности, документальности и этнографической точности, где каждая реплика характеризует социальное положение, уровень образования психологический склад и ценностные ориентации говорящего, передавая эпоху через архаичные формулы обращения, религиозную лексику и бытовые реалии феодальной Бухары.