Святой Константин Великий и император Павел I

* Illustrations provided by the author.

Религиозные переживания императора Павла I часто обнаруживают свою соотнесенность с западноевропейскими средневековыми христианскими преданиями. Поэтому особенный интерес вызывают те образы, нарративы и т. п., которые, с одной стороны, несомненно должны были являться актуальными для Павла I, а с другой — тесно связаны с иной, восточно-христианской традицией. Особенное место здесь занимает образ св. императора Константина Великого.

Исследователи неоднократно отмечали значение образа этого святого для Петра I — в ту пору «фигура Константина Великого как предшественника и прообраза Петра появляется и в панегирических сочинениях, и в триумфальных действах, и даже в богослужении и по частоте и значимости упоминаний не идет в сравнение ни с какими другими имперскими реминисценциями»1. Об актуальности соотнесения образов св. Константина и Петра I в России XVIII столетия после кончины первого российского императора свидетельствует, например, сочинение Ивана Ивановича Голикова, в котором рассматриваются «сближающие… Великих сих Государей многие произшествия и дела...»2 Сопряжение Павла и до, и после его воцарения с образом Петра I3, соответственно, актуализировало для правнука первого российского императора и образ св. Константина. Столь волновавшее Павла соединение в монархе политического и сакрального лидерства4 архиепископ Феофан (Прокопович) в отношении Петра I в «Слове на похвалу блаженной и вечнодостойной памяти Петра Великого…» (1725 г.) обосновывал называнием Евсевием Кесарийским св. Константина епископом: «И по такового царского долженства исполнению Константин великий нарицается у Евсевиа Кесарийского превосходителне епископ»5.

Надо полагать, что образ св. Константина привлекал внимание Павла еще до его воцарения. Однако, в ту пору в царствующем Доме этот римский император соотносился прежде всего с великим князем Константином Павловичем, родившимся в 1779 г. и названном так именно в честь св. Константина в контексте так называемого «греческого проекта», предполагавшего «восстановление Греческой империи со столицей в Константинополе»⁶. Мысли о воцарении Константина Павловича в освобожденном Константинополе не покидали Екатерину II и в 1790-х гг., уже после заключения Ясского мира с Османской империей: «Мое намерение есть возвести Константина на Престол греческой восточной Империи», — подчеркивала императрица в 1792 г.⁷ До кончины Екатерины II выделить те случаи актуализации образа св. Константина, которые были бы связаны исключительно с Павлом и не имели бы отношения к его второму сыну, практически невозможно. (Впрочем, один подобный случай, связанный с надписью «Сим знамением победиши» на полковом знамени гатчинских вой ск Павла 1786–1796 гг., будет отмечен ниже.) Показательно, что и до рождения Константина Павловича, в 1773 г. протоиерей Александр Левшин в своем «Слове благодарственном Ее Императорскому Величеству, при освящении Московского большого Успенского собора возбновленого» сравнивает Екатерину II с матерью св. Константина, однако, никак не развивает этого сравнения далее, в, казалось бы, напрашивающемся соотнесении с самим св. Константином наследника: «Не одна христолюбивая Елена присвоила себе славу быть творцем храмов господних . Благочестивая Екатерина Вторая Всероссийская Императрица в 18 веке к падению преклонные здания освященные вновь возражда-ет…» На Павла о. Александр Левшин указывает далее (без упоминания его имени) как на «преемника Ее (Екатерины II. — Н. П. ) добродетелей надежду России яко жениха украшенного красотою, и со славою исходящего от брачного чертога…»⁸

Гораздо больше возможностей для выявления отношения Павла к образу св. Константина дает нам непродолжительное время его царствования.

Ковчег князя И. А. Хворостинина

В письме главе («главнокомандующему») Москвы Михаилу Михайловичу Измайлову от 8 ноября 1796 г. Павел I потребовал прислать в С.- Петербург «императорские регалии и прочие вещи, по прилагаемому реестру…» Этот реестр не приводится в цитируемой публикации, однако, в еще одном письме Павла I этому же адресату (от 15 ноября) содержится развернутое дополнение к уже прозвучавшему повелению: «Для приготовления к будущей коронации нашей… нужно, чтобы присланы были к нам из Москвы порфира, крест, бармы и прочие царские утвари, употребляемые от древних еще времен при коронации предков наших, в Бозе почивающих государей Всероссийских…» О присланных из Москвы предметах Павел I вновь пишет М. М. Измайлову 27 ноября: «Из числа присланных из Москвы, по указам нашим… императорских регалий и прочих государственных вещей, також священных и царских утварей, за оставлением надобных здесь, все прочие, по приложенной при сем росписи, препровождаются обратно…» Во второй части данной «росписи» обращает на себя внимание «крест золотой сканый в дске серебряной, золоченой, а в нем животворящее древо креста Господня»9, который может быть отождествлен с ковчегом- мощевиком князя Ивана Андреевича Хворостини-на из Благовещенского собора. Отправка этого ковчега- креста в С.- Петербург и последующее возвращение его в Москву детально описаны в документах, составивших отдельное архивное дело. Здесь уже в первом документе (19 ноября 1796 г.) упоминается «Его Императорского Величества высочайшее повеление, о присылке к высочайшему двору имеющегося в московском Благовещенском соборе святого креста из Константинополя к великому князю Владимиру Мономаху присланного, и при короновании всероссийских государей употребляемого…» Включенное в дело чрезвычайно подробное описание этого креста (в частности — «На дске с верьху два ангела, а в низу благоверных Царей Константина и матери Его Елены Лицы и ризы серебреные чеканные выбивные золоче-ные…»)10 не оставляет сомнений в том, что речь идет об упомянутом ковчеге.

Собственно крест датируется серединой XVI в., ковчег же был изготовлен по заказу И. А. Хворостинина в первой четверти XVII в.11 В публикациях конца XVIII — начала XIX вв. крест в данном ковчеге называется тем самым крестом, который был получен Владимиром Мономахом в числе прочих византийских даров- регалий12. В этой представленной в древнерусской литературе легенде венчание на царство Владимира Мономаха рассматривается как основание царского достоинства позднейших московских монархов13. В 1789 г. Т. С. Мальгин подчеркивал, что после венчания на царство Владимир Мономах крест, полученный от византийского императора, «носил наружно на вые повешенным; от чего уповательно и прочие цари носили оный в место ордина»14. Следует отметить, что и регалии московских царей XVII в., хранившиеся в Оружейной палате («шапка Мономаха», бармы, скипетр, держава, цепь), также описывались во второй половине XVIII в. как те самые предметы, которые были Владимиру Мономаху «присланы от греческого Императора Алексея Комнина в 1116м году с Неофитом митрополитом Ефеским»15.

Для чего ковчег И. А. Хворостинина понадобился Павлу I уже в ноябре 1796 г. и именно в Санкт- Петербурге? Мне не известны какие-либо сведения об использовании данного ковчега в церемониях эксгумации останков Петра III и их последующего захоронения одновременно с погребением Екатерины II, состоявшихся в ноябре- декабре 1796 г. При этом использование в указанных ритуалах собственно императорских регалий (в частности и прежде всего — большой императорской короны Екатерины II и ряда московских «шапок», датируемых XIV–XVII вв., в том числе, «шапки Мономаха») отражено в соответствующих документах достаточно отчетливо16. Во второй части той прилагавшейся к письму Павла I М. М. Измайлову от 27 ноября росписи, что содержит упоминание ковчега И. А. Хворостинина, среди возвращаемых в Москву вещей обращают на себя внимание «сосуд миропомазания,

Рис. 1. Изображения свв. равноапп. Константина и Елены на ковчеге князя И. А. Хворостинина, размеры изображенного фрагмента 7 х 17 см.

(А — Историческое описание… С. 55. Б — Мартынова М. В . Ковчег князя Ивана Хворостинина // Христианские реликвии в Московском Кремле. М.: Радуница, 2000. С. 64 (рис. 13).)

при коронации употребляемый», «при том сосуде сучец серебряный вызолоченый»17. Доставка в Санкт- Петербург этих предметов и, кроме них, вещей второстепенных, но также, очевидно, использовавшихся в коронации (например, «парча постиланная в Успенском соборе от амвона до царских врат»), заставляет предполагать замысел устроения в столице некоей репетиции коронации, которая скорее всего, по каким-то причинам, не состоялась. Наличие же среди присланных из Москвы артефактов предметов, не использовавшихся в российских коронациях XVIII столетия18, но воспринимавшихся как византийские регалии Владимира Мономаха (помимо креста из ковчега И. А. Хворостинина и «шапки Мономаха» к таковым надо отнести и бармы, упоминаемые в письме Павла I М. М. Измайлову от 15 ноября 1796 г., см. прим. 21 в настоящей статье), возможно, свидетельствует о неосуществленном замысле российского императора возобновить их использование при венчании на царство. (В манифесте от 18 декабря 1796 г. Павел I говорит о своей будущей коронации как о следовании «примерам древних Царей Израильских, потом Православных Греческих Императоров, також благочестивых Предков Наших Самодержцев Всероссийских и других Христианских Государей^»19).

Крест из ковчега И. А. Хворости-нина не был востребован в коронации Павла I 5 апреля 1797 г.20, однако, надо подчеркнуть, что его раздумья о возможности возрождения, по крайней мере, некоторых элементов венчаний на царство московских монархов допетровского времени были сопряжены с определенной актуализацией чеканного изображения на ковчеге И. А. Хворостинина предстоящих Кресту свв. равноапп. Константина Великого и Елены21. Неким отголоском

Рис. 2. Изображение свв. равноапп. Константина и Елены на одной из больших наплечных «запон» барм царя Алексея Михайловича (1662 г.), диаметр изображения 7 см ( Мартынова М. В. Регалии царя... С. 12)

соотнесенности этих образов в ту пору с коро-

национной топикой представляется характерная особенность корон на главах свв. Константина и Елены в изображении ковчега, опубликованном в 1807 г. С одной стороны, они вполне сопоставимы очертаниями, по крайней мере, верхних своих частей с обли-

ком императорской короны XVIII в., с другой — существенно отличаются от тех замещенных ими венцов, которые изображены здесь в действительности (рис. 1). В издании 1851 г. подобная вольность в передаче изображения венцов уже отсутствует22.

Помимо рассмотренного ковчега И. А. Хворостинина в конце XVIII в. в Благовещенском соборе Московского Кремля наличествовал также крест, непосредственно связывавшийся со св. Константином Великим: « Крест Корсунской , Царя Константина, что с Животворящим древом, украшен золотом, алмазами и жемчугом»²³. Известно, что «животворящий крест благочестиваго царя Константина, имже победи

Максентия»24, был привезен в Москву в 1655 г. из Ватопедского монастыря, пропал в 1812 г. и был заменен копией. Как отмечает Е. М. Саенкова, «если во второй половине XVII в. “Крест царя Константина” достаточно редко присутствовал на богослужениях, то в Синодальный период его выносили на все сохранившиеся в Кремле ходы, большие и малые»25. Процитированное выше издание конца XVIII в. сообщает также о наличии «Креста Царя Константина» в Успенском соборе Московского Кремля: «…Обложен золотом и каменьем дорогим, с мощами… Сказывают, что сей Крест был на Петре Великом во время походу его противу Шведов под Полтавою, и защитил его от ударения пулею»26. Не исключено, что сведения, относящиеся к различным крестам, так или иначе связанным с именем или образом св. Константина Великого, могли претерпевать некоторое смешение, тем более — при проникновении их в Санкт-Петербург и восприятии здесь вне непосредственной связи с самими артефактами. Показательно представленное в публикации начала XX в. ошибочное соединение с «корсунским крестом царя Константина», а не с ковчегом И. А. Хворостинина, сведений о доставке последнего в С.- Петербург в 1796 г.: «Из дела Синодальной конторы относительно отсылки сего креста в 1796 г. в Петербург, по высочайшему повелению, чрез военного московского губернатора Измайлова и о возвращении его в том же году видно, что этот крест прежде употреблялся при коронавании государей»27.

Предание о явлении Креста св. Константину Великому

Несколько соответствующих свидетельств непосредственно связаны с известным преданием о явлении св. Константину Креста и изготовлении затем подобного ему «крестовидного знамени»: «“Однажды, в полуденные часы дня, когда солнце начало уже склоняться к западу,” — говорил василевс, — “я собственными очами видел составившееся из света и лежавшее на солнце знамение креста, с надписью: “сим побеждай!” (τουτω νικα)». И далее: «…Во сне явился ему (императору. — Н. П. ) Христос Божий с виденным на небе знамением и повелел, сделав знамя, подобное этому виденному на небе, употреблять его для защиты от нападения врагов». Ближайшим следствием изготовления св. Константином этого «крестовидного знамени» стала его победа над узурпатором Максенцием²⁸.

О явлении св. Константину Креста шла речь в беседе Павла I со Станиславом Августом Понятовским, состоявшейся 15 сентября 1797 г. в Гатчине и нашедшей

Рис. 3. Знамена конца XVIII в. с надписью «Сим знамением победиши».

А — полковое знамя Гатчинских войск великого князя Павла Петровича (1786–1796 гг.), размеры 130 х 120 см (Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, составленное по Высочайшему повелению. Ч. 6. СПб., 1847. Рис. 911).

Б — полковой штандарт, пожалованный Павлом I лейб-гвардии Конному полку (1798 г.), размеры 40 х 50 см (Там же. Ч. 9. СПб., 1850. Рис. 1265с)

отражение в записках, диктовавшихся С. А. Понятовским его секретарю Христиану-Вильгельму Фризе: « Король (С. А. Понятовский. — Н. П. ) . Одно произвело громадное впечатление, во всей Европе и обратило внимание на вас. Павел. Что же это такое? Король. Это надпись, вычеканенная вами на ваших червонцах: “слава Богу, а не мне” (Не мне, не мне, а имени твоему).²⁹ Павел. Действительно ли обратили внимание на это? Король. И большое. Павел. Да, я туже надпись велел сделать на моих знаменах; с одной стороны изобразить слова видения, которые Константин прочел: “этим знаменем победишь”. И вы заметили, сколько крестов я изобразил на своих знаменах. Король. Да, ваше величество, и вот почему образующееся общее мнение о том, что вы человек чести и верующий, согласуется с вероятностями грядущего, о которых я только что говорил с вами (С. А. Понятовский рассуждал о решающей роли Павла I в усмирении революционной Франции. — Н. П. )»³⁰.

Процитированное высказывание Павла I полностью соответствует вексиллологи-ческим данным (рис. 3). Как отмечает Г. В. Вилинбахов, «еще в бытность Павла Петровича великим князем он имел звание генерал- адмирала. Поэтому на знаменах вой ск

Рис. 4. Фрагмент (верхняя половина) французской шпалеры 1760-х гг.

с изображением явления Креста св. Константину, находившейся в галерее Рафаэля Михайловского замка, ширина около 5 м (Придворно-конюшенный музей. СПб., 1891. № 53)

в Гатчине мы видим изображение гюйса…31 …Став императором в 1796 г., Павел помещает изображение гюйса в центре знамен полков гвардии. Обращает на себя внимание то, что на полковом знамени Гатчинских вой ск гюйс вписан в круг и окружен сиянием, а над ним ленточка с надписью “Сим знамением победиши”, сопутствовавшей знамению Константину Великому. Точно такую ленточку с надписью можно видеть и над изображением гюйса, вписанного в круг, на гвардейских знаменах 1796–1798 гг. Таким образом как бы указывалось, что гюйс является не чем иным, как стилизованным изображением креста Константина. С 1798 г. Павел I становится гроссмейстером Мальтийского ордена, и тогда в русскую геральдику и военную эмблематику проникает мальтийский крест, который следует рассматривать как вариант креста Константина. Попадает мальтийский крест и на знамена и штандарты гвардии. <…> Особенно интересны штандарты Кавалергардского корпуса (с 1800 г. — полка). В 1799 г. впервые в русской армии появляется штандарт типа лабарума с белым прямым крестом на полотнище малинового цвета, навершием ему служит шар с мальтийским крестом. Так в русской военной эмблематике не только продолжается традиционное использование эмблемы, связанной с Константином Великим, но и возрождается тип лабарума Константина…»32

Наконец, еще одно указание на особое отношение Павла I к данному преданию следует усматривать в наличии среди четырех французских шпалер 1760-х — 1770-х гг., размещенных в галерее Рафаэля новопостроенного Михайловского замка, гобелена с изображением явления Креста св. Константину (рис. 4)33. Следует иметь в виду, что «галерея Рафаэля входила в состав парадной анфилады императрицы Марии Федоровны и играла очень важную роль: именно в этом зале каждое воскресенье заканчивалась официальная часть куртага — здесь собирались после церковной службы придворные и другие знатные особы для принесения воскресных поздравлений и различных благодарностей царской чете. <…> …Художественное оформление зала имело особое значение в контексте всего замысла аллегорий Михайловского замка и могло быть связано не только с прославлением добродетелей Марии Федоровны, как принято обычно трактовать, сколько с государственной программой самого императора»34.

Предание о явлении архангела Михаила св. Константину Великому

Вскоре после воцарения Павла I обнаруживаются однозначные и яркие свидетельства сложения особенного, так сказать, исключительно павловского культа архангела Михаила. Основным нарративом здесь становится предание о явлении архангела Михаила в Санкт- Петербурге в 1796 г., сопряженное с началом строительства в российской столице Михайловского замка. Его близость двум европейским средневековым повествованиям — о явлении ангела Господня с мечом св. Григорию Великому в Риме (Castel Sant’Angelo) и о явлении архангела Михаила св. Оберу, епископу Авраншскому, на северо- западном побережье Франции (Mont- Saint- Michel) — уже рассматривалась мною ранее35 и по-прежнему представляется мне имеющей первостепенное значение для понимания истоков формирования аналогичного петербургского предания. Однако, думается, что вполне актуальный для Павла I прецедент устроения Михайловского храма после явления архангела Михаила мог быть обнаружен им и в восточно-х  ристианской агиографии.

Великие Четьи Минеи свт. Макария Московского (XVI в.) содержат славянский перевод «Сказания чудес превеликого и преславного Михаила Архистратига» Пантолеона Диакона (IX в.), в котором (в рассказе «О видении праздногребца») излагается предыстория появления по инициативе св. Константина храма архангела Михаила в окрестностях Константинополя — в Сосфенионе (совр. Истинье)36. «В времена Ел-линскаа» аргонавты («праздногребцы») победили врага после того, как они «видеша видение и силу некаку, яко от небесе приближившася к ним мужа страшна, имуща на плещу криле яко орлу…» Аргонавты «създаша церковь на месте том, идеже видение и силу видеша, поставше ту образ виденныа силы…» Впоследствии св. Константин обнаружил и интерпретировал это изображение (скульптуру): «Се убо видев… богопоспешный царь Констянтин рече вельможам своим, яко се въбражение ангела есть, чтомаго повелением христианьскым, и удивився о месте и о здании; и помолив-ся царь и умолив Бога, видящаго вся, показати ему, коеа силы есть въображение, успе же на месте и слыша, яко в сне глас, глаголющь ему: “Аз есмь Михаил, архистратиг Господа Саваофа сил, христианом заступник и поборник, поспешивый ти на нечь-стивыа мучителя и на вся неверныа и поганыа языкы невидимо, яко верному вла-дыкы моего Христа”. И абие въстав, царь, с многою радостию благодарив Бога небу и земли, и украси место и церковь честне, сътворив и олтарь на въсток, и рек место, сиречь Сосфени, церковь архистратига Михаила, чтомаго велми ту, честнолюбно празднуа чьстный събор»37. (Попутно следует отметить, что «Сказание чюдесе вели-каго Божиа архистратига Михаила сведена в кратце», размещенное в Великих Четьих Минеях свт. Макария под 8 ноября и предшествующее «Сказанию чудес…» Пантолеона Диакона, связывает с архангелом Михаилом упомянутое выше явление Креста св. Константину, а также — изведение из темницы апостола Петра ангелом Господним (Деян 12:7–11) и избавление от уз апостола Павла (Деян 16:26): «Сей же (архангел Михаил. — Н. П.) Петра изведе ис темницы и Павловы узы раздреши, темницею потря-се, и Костянтина царя увери, показав ему крест на небеси и “сим”, рече “побежай”»38).

Итак, св. Константин на том месте, где ему является архангел Михаил, устраивает храм, посвященный этому архистратигу Божию. Можно было бы задаться вопросом: насколько доступны для Павла I были Великие Четьи Минеи свт. Макария? Ведь в «Книге житий святых» свт. Димитрия Ростовского данное предание отсутствует39. Однако, оно могло попасть в поле зрения Павла I и иными путями. Например, это повествование содержится в хронике Иоанна Малалы (VI в.), из которой оно и было заимствовано впоследствии Пантолеоном Диаконом40. Слова, сказанные св. Константину архангелом Михаилом, не приводятся здесь непосредственно, однако, говорится, что во сне ему было сообщено имя изображенного ангела, после этого император посвящает данное место архангелу Михаилу41. Латинский перевод хроники Иоанны Малалы был издан в Венеции в 1733 г.42 (Рассказ об устроении св. Константином храма архангела Михаила в Сосфенионе, аналогичный приведенному выше повествованию Пантолеона Диакона, содержится также в «Церковной истории» Никифора Каллиста Ксанфопула (XIV в.)43, которая издавалась в Западной Европе в 1553 и 1630 гг.44).

Сабля с надписью «Ты Царю непобедимый…»

Любопытный образец соотнесения со св. Константином поднесенного Павлу I оружия представляет собой сабля, переданная им в начале марта 1801 г. в московскую

Рис. 5. Сабля, переданная Павлом I в Оружейную палату, XVIII в., ширина клинка 3,8 см ( Прохоров В . О древних саблях с греческими, славянскими и другими надписями. СПб., 1877. Вклейка после с. 8: л. 1, № 2)

Оружейную палату. В сопроводите льном письме графа Павла Ивановича Кутайсова Петру Никитичу Кожину сообщалось, что «Его Императорское Величество указать соизволил поднесенную Государю Императору отставным Коллежским Регистратором Богдановичем древнюю саблю деланную в Стамбуле при Царе Константине, отослать в Москву для хранения в мастерской Оружейной палате…»45 Вряд ли со временем св. Константина эту саблю связал сам П. И. Кутайсов — видимо, в своем письме он воспроизводил уже прозвучавшее ранее суждение Богдановича или же Павла I. Указанная отсылка ко времени правления св. Константина в сочетании с наличием на клинке греческой надписи «Ты Царю непобедимый, Слово Божие Вседержитель»46, адресованной «Василевсу» (рис. 5), делает вероятным предположение, что эта сабля могла быть непосредственно атрибутирована св. Константину при ее поднесении российскому монарху, который, таким образом, репрезентировал собой в рассматриваемой ситуации равноапостольного римского императора. Во всяком случае, в 1826 г. П. П. Свиньин уверенно упоминает ее как «саблю Греческого Императора Константина»47. (Уже в 1850-х гг. она справедливо была отнесена к гораздо более позднему времени48). В подобном отношении к исторической достоверности не следует видеть особенность именно Павла I, оно было столь же свойс твенно и Екатерине II49. Стоит подчеркнуть, что «факт передачи… сабли

в Мастерскую и Оружейную контору свидетельствует об отношении Павла I к кремлевскому собранию как к хранилищу особо почитаемых, имеющих государственное значение реликвий»50.

Константиновский орден св. Георгия

Рис. 6. Знак и звезда Константиновского ордена св. Георгия, конец XVIII в., размеры звезды 8 х 8 см (Opis Załobnego Obchodu po wiekopomney pamiȩci nayiaśnieyszym Alexandrze I, Cesarzu Wszech Rossyi, Królu Polskim w Warszawie, w dniach 7, 9, 10, 11, 12, 13, 17, 19, 23 kwietnia 1826 roku. Warszawa, 1829.

Rys. [5]: 13)

К сожалению, повторимся, остается неизвестным когда именно Павел стал кавалером Константиновского ордена св. Георгия51, который согласно преданию был учрежден св. Константином Великим52, а в 1699 г. — лишь восстановлен герцогом Пармским Франческо Фарнезе. Характерные особенности креста знака и звезды ордена (и прежде всего — начальные буквы слов девиза ордена «In hoc signo vinces» («Сим знамением победишь»), размещенные на окончаниях креста (рис. 6))53 сопрягают его с преданием о явлении Креста св. Константину. Показательно, что именно этот орден несли, судя по всему, первым среди иных «кавалерий» в погребальной процессии, сопровождавшей перенесение тела покойного Павла I из Михайловского замка в Петропавловский собор 23 марта 1801 г.54

***

Подводя итог рассмотрению сведений, демонстрирующих очевидное или же лишь предполагаемое особенное отношение Павла I к образу св. Константина Великого, следует признать, что он вполне сопоставим с чередой святых патронов этого российского императора (хотя и не может быть непосредственно включен в их число) — тезоименного святого патрона (ап. Павел, 29 июня), святого патрона по дню рождения (вмч. Евстафий Плакида, 20 сентября), святого патрона по дню воцарения (свт. Павел Константинопольский, 6 ноября), святого патрона государя в европейском средневековье (архангел Михаил, 8 ноября). Принимая во внимание соображения Ю. М. Лотмана о сознательно избиравшемся человеком XVIII столетия амплуа55, необходимо подчеркнуть динамичный, диахронный характер этой совокупности актуальных для Павла I образов святых, по отношению к которой образ св. Константина Великого занимал достаточно близкое положение в мире религиозных и религиозно-политических переживаний последнего российского императора XVIII столетия.