Жертва преступления в криминологическом смысле

Выражением «в криминологическом смыс‑ ле» выделяется социальная сущность пред‑ мета исследования, ибо задача заключается в выявлении причинности преступления , имеющей жизненно важное, предупредительное значение, причем, не только для конкретного преступления (путем частной превенции), но и ему подобных (путем об‑ щей превенции).

В правоприменительном смысле за‑ дачей является установление формальной (по уголовно- правовым критериям) причинной связи преступного деяния в целях реали‑ зации наказуемости, причем, исключитель‑ но конкретного преступления.

Причинность и наказуемость как исход‑ ные положения того и другого исследова‑ ния преступления обусловливают их раз‑ ные цели, предмет и методы исследования). В том числе это относится и к оценке отно‑ шений субъектов, функционирующих в ме‑ ханизме преступления. Разумеется, в том и другом случае познавательный процесс рассматривается с позиции превентивной политической целесообразности.

Криминологический подход позво‑ ляет осуществить адресную реализацию в частности виктимологического преду‑ преждения. А это открывает возможностям количественно‑качественной минимиза‑ ции наказания — как уголовного, так и судебного (от слова «судьба» — «суд Божий»). То есть оптимизировать превентивный потенциал противодействия преступности.

Идея превенции может быть выраже‑ на определенными криминологическими знаниями, которые представляют собой, образно говоря, эффективный энергети‑ ческий заряд в прицельном воздействии на те самые конкретные обстоятельства, или криминогенные (виктимогенные в том числе) факторы в целях предупреждения преступлений. Превентивный «энергети‑ ческий заряд» закладывается не только в превенцию , но и в репрессию .

Итак, под выражением «криминоло‑ гическое» подразумевается внутреннее, сущностное содержание (дух) закона (отно‑ сительно ст. 14 УК РФ «Понятие преступле‑ ния»), т. е. глубинный социальный смысл правовой нормы, или ее «буквы» — «мун‑ дира законодательства».

Преступлениев криминологическом смысле

Вспомним выражение проф. Виктора Оска‑ ровича Мушинского: «Все современные си‑ стемы права одеты в мундир законодатель‑ ства». Представим, что этот мундир снят. Что увидим? Право в естественном виде.

Аналогичный креатив употребим и в настоящем контенте: все современные преступления одеты в мундир уголовного законодательства. А если снять этот мун‑ дир? Перед нами предстанет преступление в естественном виде. Де‑факто.

Так вот, в криминологическом смысле преступление рассматривается независимо от того, одето оно в упомянутый мундир или еще не одето.

Такой подход лежит в основе известной концепции криминологического опреде‑ ления преступления, которое предложил проф. Д. А. Шестаков в контексте его теории «криминологии закона». Суть ее заключает‑ ся в том, что определяющее значение в яв‑ лении «преступление» придается социаль‑ ной сущности, или неюридическому аспекту.

Профессор дает такое, криминологиче‑ ское определение преступления: «…деяние, представляющее для человека и общества значительное зло, безотносительно к при‑ знанию такого деяния в качестве престу‑ пления законом» [8, с. 14–15]. Или в нашем видении: деяние, признаки которого ука‑ зывают на его возможную уголовную про‑ тивоправность.

Суть определения видится в ответе на вопрос что есть преступление в реаль‑ ности (чтобы выяснить его причинность ), не на вопрос, что должно считаться пре‑ ступлением (чтобы определиться с наказуемостью ). В этом суждении выражена важная методологическая составляющая : а) причинность выражает сущность, приро‑ ду преступления, или содержание явления; б) наказуемость определяется внешней его стороной, или признаком — противоправ‑ ностью, т. е. формой явления.

Методологическая основа криминологического осмысления преступления. По сути, здесь мы будем говорить о методолого‑теоретической основе на‑ шего исследования. Как видим, эта осно‑ ва уже просматривается в философских категориях содержание и форма . Это две неотъемлемые стороны явления ( являющего собой сущность ) (см. рис. 1). Содержание — совокупность элементов и свойств (« материя ») и форма , в которой содержание находит способ своего внешнего проявле‑ ния. Можно сказать, содержание обладает формообразующим свой ством . Но, по сути, содержание — это та же форма, или внут‑ ренняя конструкция, именуемая структу‑ рой.

Например, человек как сущность — «биологическое и общественное существо, обладающее наиболее развитым среди из‑ вестных биологических видов интеллек‑ том»¹ — может быть представлен по форме как «животное» (в естественной среде оби‑ тания), «политическое животное» (в упоря‑

Криминологическое понятие

Содержание -общественно опасное деяние

Сущность (значительный вред)

Явление (преступление)

Уголовно-правовое понятие

Содержание (преступность деяния)

Форма — деяние с признаками возможной уголовной противоправности

Форма — виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное ст. 14 УК РФ

Рис. 1. К методологии преступления в криминологическом смысле [Fig. 1. Towards the methodology of crime in the criminological sense]

доченном культурном пространстве), «лич‑ ность преступника», «личность жертвы» (в «криминологическом/виктимологиче‑ ском» пространстве) и т. п. Каждая из этих форм выражает наиболее ярко определен‑ ные сущностные свойства, которые попа‑ дают в предметную область криминологи‑ ческого/виктимологического исследования.

Явление преступления как юридиче‑ ская категория структурируется в соответ‑ ствующей форме, и форма выражает эту структуру в виде основных сущностных (имманентных) элементов: деяние, вина, вред (реальный, возможный). К ним до‑ бавляется привнесенный элемент — про‑ тивоправность. Умозрительная формали‑ зация логически порождает одностороннее утверждение: «Преступление — это юри‑ дическая категория… И в этом смысле единственной причиной преступления является сам закон» [6, с. 97]. Кстати, эта «юридическая» сущность на ¾ не является таковой: деяние , общественная опасность , виновность . И только признак противоправность — юридический. И, что при‑ мечательно, он нередко нуждается еще и в криминологическом подтверждении (судебно‑криминологической экспертизе).

Тем не менее, догматическое мышление утверждает: «уголовный закон порожда‑ ет преступление». Хотя отчасти это верно: в случае, когда законодатель, руководству‑ ясь то ли политической целесообразностью, то ли коррупционной заинтересованностью (да мало ли в чем может быть заключена субъективная выгодность) криминализи‑ рует деяние, фактически не содержащее общественной опасности, и тогда реаль‑ ная сущность не будет соответствовать ис‑ кусственной форме, или умозрительному конструкту. Так, рождается «мнимое пре‑ ступление», которое, между тем, во-первых, причиняет отнюдь никак не мнимый вред жертве и, во-вторых, обращает лицо, его совершившее, в своего рода жертву, мягко сказать, несправедливого закона.

Например, ст. 209 УК РСФСР предус‑ матривала наказание за систематическое занятие бродяжничеством или попрошай‑ ничеством до двух лет лишения свободы, а действия, совершенные, ранее судимым за бродяжничество или попрошайничество, наказывались лишением свободы до четы‑ рех лет.

В 1961 году Президиумом Верховного Совета РСФСР был принял указ «Об уси‑ лении борьбы с лицами (бездельниками, тунеядцами, паразитами), уклоняющи‑ мися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный параз‑ итический образ жизни». Тунеядцами признавались и отправлялись в ссылку, например инженера‑технолога, прекратив‑ шего заниматься общественно полезным трудом (на производстве), а занявшегося более выгодным (однако не считавшимся общественно‑полезным) трудом — раз‑ ведением кроликов на собственной фер‑ ме; или пожарного, который (в свободное от общественно полезного труда) на сво‑

Рис. 2. Двусторонний подход к исследованию преступления как социально правового явления [Fig. 2. Two-sided approach to the study of crime as a social and legal phenomenon]

ем земельном участке выращивал овощи, фрукты и торговал ими на рынке.

Например, социологи называют один из таких «законов»: наиболее распростра‑ ненной причиной бездомности является потеря жилья (на это указали 41 % людей, которые стали бездомными в 2022–2024 годы), утрата возможности снимать жилье. Среди бездомных почти 30 % тех, кто ну‑ ждается в социальной, — лица, вернувшиеся из мест лишения свободы1.

Исследователи сущностной стороны проблемы утверждают: «Два миллиона сто тридцать тысяч бездомных людей в России нуждаются в помощи» [2, с. 217]. Но никак не в уголовном наказании. Тем не менее вопрос этот обсуждается сегодня2.

В частности, исследователи обращают внимание на такой формальный, но болез‑ ненный аспект. Заимствованная из жаргона правоохранительных органов 1990‑х аббре‑ виатура БОМЖ («без определенного места жительства»)» вошла не только в обиход, де‑ ловую речь, но и в некоторые нормативные акты. В литературе указывалось на данную аббревиатуру как усиливающую жертвен‑ ность бездомных людей.

В изложенном приведен пример од‑ ностороннего, технико‑юридического подхода к изучению общественного явле‑ ния. Естественно‑исторический же подход дает возможность открыть «законы жизни»

его. Об этом еще писал Ф. Лист более ста лет тому назад (см. рис. 2).

Далее немаловажно, заметить, что со‑ держание может проявляться в различных формах. Одно и то же деяние, социально‑ правовые признаки которого указывают на его (как возможную, так и реальную) уго‑ ловную противоправность, может иметь несколько форм: «фактическая» форма — де‑факто и юридическая — де‑юре; может быть облачено в форму «коррупционной направленности» (коррупционное пре‑ ступление») или «экстремистской направ‑ ленности»; «политического преступления», «раскрытого» («выявленного»), «нераскры‑ того» преступления и т. п.

Яркий пример тому — мошенничество, сущность которого — изощренный обман с целью завладения чужим имуществом. Но эта сущность имеет массу только юри‑ дических форм — статьи 159–159.6 УК РФ, в которых более двадцати разновидности (составов) деяний. И они продолжают мно‑ житься. А сущность жертвы при этом прин‑ ципиально не меняется.

Возможны даже прямо противополож‑ ные формы одной и той же сущности. На‑ пример, явление пытки заключает в себе «причинение человеку боли и страданий, независимо от целей такой процедуры, об‑ стоятельств ее применения» [3, с. 16]. Эта сущность облекается в разные формы — ри‑ туала, бытового, иного произвола, наконец, как правомерный насильственный способ получения доказательственной информа‑ ции. До конца XVIII в. пытка являлась за‑ конной процедурой. Да и сегодня еще, как утверждает исследователь Бардеев, не пре‑ кращаются споры, предметом которых выступает целесообразность применения пыток в современном уголовном судопро‑ изводстве [3, с. 19].

Хотя со временем пришло осмысле‑ ние: уголовно‑процессуальная форма не соответствует сущностному содержа‑ нию. И была предложена другая, причем, противоположная, уголовно‑правовая форма — принуждение к даче показаний, совершенное с применением пыток (ч. 3 ст. 302 УК РФ).

Основные результаты исследования В теоретическом плане идея криминоло‑ гического понятия преступления обсужда‑ ется вот уже более ста лет. Наш крупнейший отечественный криминалист Н. С. Таганцев, рассматривая понятие и объем преступно‑ го деяния, писал: «Норма может получить жизненный облик, стать реальным элемен‑ том юридической жизни, но не всегда су‑ ществуют необходимые для этого условия, а между тем преступное деяние есть всегда и безусловно жизненное явление» [7, с. 29]. При этом, заметим, «жизненный облик» нередко может зависеть от «двух юристов, у которых — три мнения».

В реальности это жизненное явление воспринимается как очевидная данность, причинившая значительный вред физи‑ ческому лицу (в настоящем контенте под «жертвой» понимается именно физическое лицо), которое буквально тотчас, по выяв‑ лении преступления признается жертвой, а в учетных статистических документах заполняется статистическая карточка о потерпевшем . К слову, наряду с другими кар‑ точками — «на выявленное преступление », «о результатах расследования преступления », «на лицо, совершившее преступление » и др.

В соответствии со ст. 42 УПК РФ «По‑ терпевший» основанием для признания физического лица потерпевшим являет‑ ся факт причинения ему преступлением физического, имущественного, морально‑ го вреда. И потерпевший получает право на возмещение имущественного вреда, причиненного преступлением (де‑факто), путем предъявления гражданского иска.

Возмещение вреда, может быть осущест‑ влено после возбуждения уголовного дела и до окончания судебного следствия, а также при исполнении приговора. Таким образом, важно подчеркнуть: преступление легитимируется со времени его выявления .

Виктимологический аспект отношений, в механизме преступления . Рассмат‑ риваемые отношения определены между двумя субъектами, назовем их так: а) инициативный субъект , управляющий механиз‑ мом как актор, т. е. активно действующий на других; лицо, совершившее преступле‑ ние; в данной конструкции выглядит как содержательный функционер ; б) пассивный субъект , попавший под действие механизма или жертва преступления; определим его как формальный функционер .

Оба субъекта наделены общим свой‑ ством — претерпевания вреда , причинен‑ ного деянием. Каждый из них — «жертва», но в более широком, социально‑правовом диапазоне.

Например, у жертвы, которую мы усма‑ триваем в лице, совершившем преступле‑ ние, обнаруживается такое свойство, как « жертвенность преступника » (просьба, не путать с благородной жертвенностью).

В жертве преступления, наоборот, мо‑ жем встретить другое свойство — « преступность жертвы ».

Хорошо известно, что изначально, когда зарождались первые идеи научного осмысления поведения жертвы преступле‑ ния, уже обращалось внимание на случаи, когда в поведении жертвы усматривалась определенную доля вины в совершенное в отношении ее преступлении.

Как свидетельствую американский уче‑ ный Э. Кармен, вопрос установления сте‑ пени ответственности жертвы порождает массу проблем, в то время как практика пытается их решить. Например, в случае драки в баре полицейский, в зависимости от обстоятельств, может арестовать либо победителя, либо и побежденного (следуя концепции «разделяемой ответственно‑ сти») [5, с. 232].

В рассмотрении данного вопроса пред‑ ставляет не меньший (а то и больший) на‑ учный и практический интерес обратная связь — «преступник‑жертва».

Дело в том, что преступник всегда, вольно‑невольно становится жертвой соб‑ ственного преступления. С одной стороны, его жертвенность, как бы, справедлива , т. е. потенциально заложена в наказуемости (ст. 44 УК РФ «Виды наказаний») и вос‑ принимается с меньшим сочувствием, а то и просто — как должное.

С другой стороны, этот феномен вы‑ зывает сочувственное отношение к пре‑ ступнику. Хотя издавна на Руси преступ‑ ник вообще воспринимался в народе как страдалец, а блатные песни — как «душа заключенного» (см. рис. 3).

В одном случае жертвенность (виктим‑ ность) «приобретается» лицом из‑за его импульсивных, необдуманных действий‑ бездействия; в другом — оказавшись объек‑ том манипуляции, провокации; в третьем — поддавшись соблазну (по Ю. М. Антноняну, природному чувству собственности, пере‑ росшему в корысть); в четвертом — разжига‑ емый другой, горячей увлеченностью, азар‑ том) Ю. М. Антонян это тоже отмечает) и т. п.

Криминализированная жертва. В свое время (20 лет назад) один из авторов, пи‑ шущих эти строки, работая над концепцией антикриминальной безопасности лично‑ сти, обратил внимание на данную пробле‑ му и выделили особую виктимологическую категорию — криминализированная жертва (Г. Г. Горшенков. Антикриминальная безо‑ пасность личности, 2009). Таковой могло быть в частности лицо, вовлечённое про‑ тив его воли (путём обмана, угроз, шантажа и пр.) в совершение преступления, преступ‑ ную деятельность.

В подобной ситуации можем наблюдать (условно назовем его) криминологический эффект самокриминализации . Суть его со‑ стоит в том, что процесс перехода опреде‑ ленных действий или бездействия в пре‑ ступление решением самого физического лица без принуждения . Другое дело, когда такое решение принимается вынужденно (при вымогательстве взятки), а в иных случаях и — экстренно, когда промедление смерти подобно и нет даже секунды пой‑ мать себя на мысли не навредить… напа‑ дающему и не получить клеймо. Например, статьей 309 УК РФ предусмотрена диффе‑ ренцированная ответственность за тот и другой вид самокриминализации — подкуп (ч. 1) или принуждение (ч. 2) к даче по‑ казаний или уклонению от дачи показаний либо к неправильному переводу.

Можно сказать, возникающий при этом процесс виктимизации в одном случае носит

Жертва

Рис 3. Претерпевание вреда – основными действующими субъектами (актjрами) в механизме преступления

[Fig. 3. Suffering harm – the main actors in the mechanism of the crime]

эндогенный (от греч. éndon — внутри ), или личностный характер; в другом — экзогенный (от греч. éxo — вне , снаружи ). Можно сказать, самокриминализация продуцирует два вида виктимизации — эндогенную и экзогенную (см. рис. 4).

В этом отношении рассуждения авторов совпадают с положениями, высказанными исследователем О. Н. Громовой, которая также считает, что в сложившихся условиях бурных общественных перемен, возникно‑ вения новых угроз безопасности личности представляется целесообразным выведе‑ ние «виктимности за сугубо криминальные рамки, придавая ей концептуальные свой‑ ства многоаспектного полисемического ха‑ рактера» [4, с. 57].

Рассматривая «маргинальную» вик‑ тимность, «в рамках которой в качестве потенциальной жертвы вредоносных по‑ следствий будет выступать как потерпев‑ ший, так и субъект правонарушения» [4, с. 57], исследователь предлагает «конструк‑ цию» обеспечения безопасности, в кото‑ рой предусматриваются два направления противодействия угрозам безопасности:

профилактическое (к нему автор относит и предотвращение потенциальной опасно‑ сти) и оперативное (как адекватная реакция на фактическую опасность).

И вот в развитие этой идеи поделимся некоторыми соображениями.

Превенция и репрессия выступают сложными в их применении методами политического обеспечения виктимоло‑ гической безопасности. Дело в том, что функциональность политики противо‑ действия преступности обусловливается двумя функциональными механизмами данной системы. Первый из них — пре‑ вентивный механизм . Он включает в себя следующие механизмы: а) профилактику (выявление и устранение условий совер‑ шения преступлений); б) предупреждение (оконченного преступления — путем предотвращения его на стадии приготовления или пресечения — на стадии покушения ). Второй — репрессивный механизм . Его функциональные механизмы: а) раскрытие преступлений; б) расследование уго‑ ловных дел; в) реализацию уголовной от‑ ветственности.

Рис. 4. Криминализированная жертва [Fig. 4. Criminalized victim]

К этим функциям следует отнести (не рассматриваемую в настоящем контен‑ те) функцию реагирования, как миними-зация/устранение последствий преступления , которые переживаются прежде всего жертвой.

Главная задача политики противо‑ действия преступности, как мы понима‑ ем, состоит в том, чтобы оптимизировать систему (управленческого механизма) противодействия преступности вообще и в (виктимологической) особенности — противодействия угрозам виктимологи‑ ческой безопасности.

И здесь возникает та сама проблема са‑ мокриминализациия или ситуация с мар‑ гинальной личностью, стоящей на границе между виктимной и криминальной сторо‑ нами. Возникает проблема: какими мето‑ дами и средствами воздействовать на таких лиц? И если о превентивном воздействии (в форме профилактики) принципиаль‑ ных вопросов может и не возникнуть (что делать и как, хотя бы, можно почерпнуть из Федерального закона от 23 июня 2016 г. № 182‑ФЗ «Об основах системы профи‑ лактики правонарушений в Российской Федерации»), то вопрос об использовании превентивного потенциала репрессивных мер ставит субъектов виктимологической безопасности в крайне сложное положение.

Дело в том, что репрессивные меры имеют преимущественно (в историческом прошлом имели исключительно) принуди‑ тельный характер. Во всяком случае сегод‑ ня в них находим две противоположности. С одной стороны, — негуманная , подавляю‑ щая волю насильственная составляющая: «Наказание есть мера государственного принуждения, назначаемая по приговору суда» (ч. 1 с. 43 УК РФ); с другой стороны — гуманная , направленная на восстановление социальной справедливости, исправление преступника, недопущение совершения им нового преступления (ч. 2 с. 43 УК РФ).

Но человека как живое существо можно принудить, или подчинить власти только в том случае, только тогда, когда этого хо‑ чет его воля, но никак не по принуждению

(о чем писал еще Г. Гегель). А как раз при‑ мерно в половине случаев воля преступни‑ ка никак этого не хочет, о чем свидетель‑ ствует стабильный рецидив (и не только в России, но и в мире). Кстати, данная объ‑ ективная закономерность противоречит субъективному «вердикту» о так называе‑ мом кризисе наказания .

В указанной системе противодействия угрозам виктимологической безопасности наблюдается U‑образная связь превенции и репрессии (см. рис. 5). Эта связь подчи‑ нена закону сообщающихся сосудов. Если жидкость, заполняющая колена сосудов, не однородная, уровни не совпадают — более плотная жидкость устанавливает‑ ся на меньшей высоте, вытесняя менее плотную, т. е. становится ближе к нижней «точке‑эффективности», оказывает на нее большее давление. Так вот, важно какой плотности должны быть «жидкости», т. е. потенциалы превенции и репрессии, чтобы давление в указанной точке, воспринима‑ лось как справедливое — и в отношении «жертвенности» преступника, и в отноше‑ нии виктимности жертвы преступления.

Однако эта модель общей схемы функ‑ ционирования упомянутых механизмов превенции и репрессии предполагает

Рис. 5. «Точка-эффект» виктимологической безопасности [Fig. 5. “Point-effect” of victimological security]

аналогичную схему оптимизации энергий в механизме репрессии. В нем, как только что констатировалось, имеют место соот‑ ветствующие потенциалы, или энергии — насильственная и ненасильственная. Таким образом, возникает необходимость решать вначале предварительную (назовем ее так‑ тической) задачу нахождения оптимально‑ го наказания или же освобождения от него.

От ее решения главным образом зави‑ сит другая, можно сказать, стратегическая задача оптимизации энергий механизмов системы, направленных в особенности на точку эффективности виктимологиче‑ ской безопасности. Данную точку следует рассматривать уже как синергетический эффект . Суть его заключается в том, что в известном процессе оптимизации энер‑ гии не просто суммируются, но тем самым усиливают друг друга, вырабатывая единое свойство, как бы синергетический « сплав », который по мощности превышают «элемен‑ тарную сумму» энергий.

А это возможно в случае преимуще‑ ственного потенциала превенции наряду со снижением плотности потенциала ре‑ прессии.

Заключение

Углубленный «виктимологический» ана‑ лиз преступления позволяет открыть слож‑ ный характер отношений преступника и жертвы, в котором: «жертва не всегда так уж невинна, чиста и светла, а преступник не всегда так уж виновен, ужасен и отвра‑ тителен» [1, с. 78]. И в этой U‑связи под воз‑ действием определенной (субъективной, экономической, политической и иной) це‑ лесообразности возникает искусственная, субъективированная неуравновешенность. С одной стороны, жертва не только проти‑ вопоставляется преступнику, но и может принять, по сути, гиперболический образ мученицы. В таких случаях даже возникают общественные движения в защиту жертвы. Сразу же следует оговориться, что это во‑ все неплохо относительно конкретизиро‑ ванных жертв, но плохо, когда подобный общественный интерес «перехватывается»

политической целесообразностью, приоб‑ ретает умозрительную форму и отрывается от реальности, имея представление о жерт‑ ве как абстрактной категория виктимоло‑ гической политики.

Очевидно, что набирающее вес чувство неудовлетворенности, несправедливости жертвы умаляет (повинуясь тому же закону сообщающихся сосудов) «виктимологиче‑ ский вес» (в известных случаях) преступ‑ ника. Одностороннее отношение к преступ‑ нику как криминализированной жертве, может спровоцировать ущербное отноше‑ нию к жертве преступления, что усиливает ее виктимизацию. В представлении жертвы несправедливо усматривать в преступнике образ страдальца, в то время как от его де‑ яния страдает настоящая жертва.

Особенно эта не видимая простым глазом закономерность срабатывает в ме‑ ханизме назначения наказания, а затем продолжает работать дальше, в сфере ис‑ полнения наказания.

В этом отношении заслуживает вни‑ мания инновационная концепция проф. Х. Д. Алекперова «электронные весы пра‑ восудия» которые, по мнению специали‑ стов, позволяют выравнивать в наказании «энергоемкость» превенции и репрессии. Надо сказать, тестовая апробация системы показала очень высокую вероятность в вы‑ боре справедливого наказания.

Хотя, надо иметь в виду: самые точные электронные весы как рекомендательный инструмент могут оказаться бесполезными в руках коррупционера или вообще не вос‑ требованными. Причем, разработчик весов в этом случае окажется самой настоящей жертвой, ибо продукция его усердного тру‑ да проигнорирована.

Но данная инновация и в целом идея электронного правосудия, пожалуй, зада‑ ча — вторая, а первая видится в очищении правосудия от коррупции, которой она глу‑ боко поражена. Впрочем, как и вся система правоприменительной деятельности, о чем наглядно (с помощью СМИ) свидетель‑ ствует «этническая коррупция». Бывает, достаточно прочесть одно лишь название публикации, чтобы представить сущность этой проблемы: «Парень дал отпор банде грабителей Абдуллы. А теперь оправдыва‑ ется перед начальником МВД и сидящим рядом главой диаспоры»1.

В связи с этим представляется наряду с разрабатываемой темой «преступность законодательной сферы» в рамках теории криминологии закона (Д. А. Шестаков)

включить и не менее актуальную тему — «преступность в правоохранительной сфе‑ ре», особенно с акцентом на правоприменительный аспект. И здесь привлекает внимание та возможность оптимизации превенции уголовного наказания, которой потенциальна упомянутая выше идея «со‑ лидарной ответственности», т. е. совмест‑ ного обязательства сторон (преступника и жертвы) «отвечать за полную сумму дол‑ га», т. е. наказания. Кстати, здесь просма‑ тривается и реализация другого, принципа (в УК РФ — функции) социальной справедливости .