Николай I как литературный критик

BY-NC

Николай I… первый отметил талант Л. Толстого, а о «Герое нашего времени» написал отзыв, который сделал бы честь любому профессиональному литературоведу.

Иван Солоневич

Исследования непредвзятых историков уже в наше время убедительно показали, что император Николай I был выдающейся личностью высочайших нравственных качеств, высокообразованным и разносторонне одаренным человеком. Именно он создал из России сверхдержаву2. И именно поэтому он и подвергается си-

Силуэт Николая I (?).

Неизвестный худ., вторая треть XIX в.

стематическому оболганию всеми врагами России — от западных профессиональных русофобов-пропагандистов до российской «прогрессивной интеллигенции», отошедшей от святой Церкви и оторванной от народа, который она не понимала и втайне презирала.

Николай I не только отличался безупречным литературным вкусом, но, что еще важнее, он воспринимал художественную литературу с подлинно христианской точки зрения — как нравственного воспитателя народа. Взгляд императора на цель художественной литературы был таким же, как и у святых отцов Церкви. Так, прп. Варсо-нофий Оптинский говорил: «Лучшие наши писатели стремились к Богу, хотя теперь как-то забыли об этом; студенчество сейчас ничего не читает и не имеет понятия ни о Шекспире, ни о Пушкине. А эти писатели могли бы поднять их от будничной серой обыденной жизни и привести к Богу»3. А прп. Нектарий Оптинский наставлял: «Заниматься искусством можно, как всяким другим делом, например, столярничеством или выпасом коров. Но все надо делать как бы перед взором Божиим… Но есть и большее искусство — слово оживляющее и воодушевляющее (например, псалмы Давида). Путь к этому искусству лежит через личный подвиг художника — это путь жертвы, и лишь один из многих достигает цели»4.

Как известно, Николай I стал личным цензором А. С. Пушкина — и часто по его повелению публиковались произведения поэта, которые не пропускала казенная цензура. Много раз император личным вмешательством спасал Пушкина от суда и наказания за слишком вольные произведения. Позже он предоставил ему доступ в архивы для написания «Истории Петра», тем самым фактически сделав официальным историографом, каким ранее был Н. М. Карамзин. Перед смертью Пушкина они с царем обменялись письмами. Пушкин просил прощения за то, что нарушил запрет на участие в дуэлях, а Николай I ответил: «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки». Император исполнил свое обещание, выплатив из личных средств огромные долги поэта, назначив семье пенсию, а детей определив в пажи. «Скажите государю, жаль, что умираю, весь был бы его…», — таковы одни из последних слов поэта перед кончиной. «Эти слова, — вспоминал П. Вяземский, — слышаны мною и врезались в память и сердце мое по чувству, с коим были произнесены»5.

Можно утверждать, что роль Николая I в литературном процессе того времени была совершенно уникальной. Он не только правил в эпоху Золотого века русской культуры, но и сам был деятелем этой культурной эпохи. Он был разносторонней личностью «пушкинского типа».

Целью данной статьи является краткий анализ деятельности Николая I как читателя и критика классиков русской литературы. Основное внимание мы уделим «медленному чтению» и комментарию письма императора к жене от 12 июня 1840 г., содержащего оценку «Героя нашего времени» и его автора. Этот текст впервые был опубликован в Германии в 1913 г., а в России в 1921 г. Однако на него никто не обращал внимание вплоть до публикации в 1969 г. статьи известного литературоведа Б. Эйхенбаума «Николай I о Лермонтове»6. Впрочем, с тех пор этот текст снова остается практически забытым. В качестве единственного исключения можно указать на сравнительно новую статью И. Калитеевской «Николай I — книжный рецензент»7. Но эта статья написана в рамках интеллигентской мифологии и поэтому может представлять интерес только в качестве собрания цитат.

Упомянутый И. Солоневичем факт, что рассказ Л. Н. Толстого «Севастополь в декабре 1854 г.» был замечен Николаем I, повелевшим беречь даровитого офицера и перевести его на тыловую работу8, мог иметь место лишь в том случае, если царь прочитал рассказ перед самой своей смертью в рукописи в качестве неофициального цензора, поскольку в печати он вышел уже после смерти царя. И это также характерный момент.

Цензорская деятельность Николая I в отношении Пушкина началась следующим образом. В записке 1826 г. императора главному начальнику III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии А. Бенкендорфу, ставшему своего рода посредником между царем и поэтом, сказано: «Я очарован письмом Пушкина, и мне очень любопытно прочесть его сочинение»; ниже — собственноручная записка Николая I: «Я забыл вам сказать, любезный друг, что в сегодняшнем номере „Пчелы“ находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье, наверное, будет продолжение: поэтому предлагаю вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения; и если возможно, запретите его журнал»9.

Что могло не понравиться государю в оценке Ф. Булгариным первой главы «Евгения Онегина»? Ф. Булгарин писал в своем журнале «Пчела»: «В пустыне нашей поэзии появился опять Онегин, бледный, слабый… сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину! Все описания так ничтожны, что нам верить не хочется, чтоб можно было печатать такие мелочи! Разумеется, автор часто говорит о себе, о своей скуке, томленье, о своей мертвой душе. Великий Байрон уж так утомил нас всеми этими выходками, что мы сами чувствуем невольное томленье, слыша беспрестанное повторение одного и того же»10.

Покровительство государя разрядило сложившуюся ситуацию. В самый короткий срок глава III Отделения А. Бенкендорф докладывал императору: «Приказания Вашего Величества исполнены: Булгарин не будет продолжать свою критику на Онегина. Я прочел ее, Государь, и должен сознаться, что ничего личного против Пушкина не нашел. Перо Булгарина, всегда преданное власти, сокрушается над тем, что путешествие за Кавказскими горами и великие события, обессмертившие последние года, не придали лучшего полета гению Пушкина»11.

Следует отметить, что сам Ф. Булгарин был весьма незаурядным и талантливым человеком: он считается создателем русской профессиональной журналистики, а также является автором яркого авантюрного романа «Иван Выжигин» (1829), имевшего большой успех у читающей публики. Основной идеей этого романа была идея нравственная; по выражению самого автора, «все дурное происходит от недостатков нравственного воспитания». Есть в этом романе и глубокомыслие, например, в такой реплике одного из героев: «…ваши душные города, где люди собираются, чтоб обманывать друг друга и выдумывать нужды, которые делают их рабами»12. И вот даже такой читатель не смог увидеть достоинств «Евгения Онегина» и воспринял его на уровне обывателя, который видит только внешнюю фабулу повествования, но не понимает художественных и интеллектуальных глубин произведения. Но именно Николай I их увидел, что свидетельствует о его незаурядном вкусе и уме — бóльших, чем даже у профессиональных литераторов.

Об этом свидетельствуют и советы императора Пушкину. Так, резолюция Николая I на записке Александра Бенкендорфа о пьесе Пушкина «Борис Годунов» гласила: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман наподобие Вальтера Скотта»13. На первый взгляд, этот совет царя поэту неуместен, поскольку автор лучше знает, в каком жанре воплотить свой замысел. Однако мотив императора здесь состоял совсем не в том, чтобы вмешиваться в творчество гения, а в том, чтобы использовать его в просветительских и нравственных целях. Николай I явно хотел, чтобы Пушкин написал большой исторический роман для широкого читателя с целью его исторического просвещения и нравственного воспитания. И, по сути, этот совет Пушкин в последние годы жизни начал выполнять, хотя и на другом историческом материале («Арап Петра Великого», «Капитанская дочка», «История Пугачева», «История Петра I»).

В письме Пушкину А. Бенкендорф сообщал: «Графа Нулина Государь Император изволил прочесть с большим удовольствием и отметить своеручно два места, кои Его Величество желает видеть измененными, а именно следующие два стиха: Порою с барином шалит и Коснуться хочет одеяла ; впрочем, прелестная пиеса сия позволяется напечатать»¹⁴. Как видим, царь проявляет художественный вкус и любовь к поэзии, но вместе с тем считает необходимым для поэта воздерживаться от нецеломудренных строк.

Весьма показательна также резолюция Николая I на рукописи стихотворения Пушкина «Друзьям»: «Это можно распространять, но это не может быть напечата-но»15. Что это значит? Это значит, что можно давать читать друзьям, для которых это стихотворение, собственно, и написано. Но для распространения в широкой публике путем печатной публикации это стихотворение пускать не стоит, поскольку не все читатели могут правильно понять его смысл. Пушкин пишет в стихотворении о своем почитании царя, отвергая подозрение в том, что он это делает из лести, а отсюда предполагается, что некоторые делают это из лести, что уже служит соблазном для неустойчивых умов. Кроме того, царь и просто из скромности не хочет делать это стихотворение публичным, что характеризует его высокие нравственные качества. Такое же явное смиренномудрие император проявил и в своем знаменитом высказывании о «Ревизоре» Н. Гоголя: «Ну, пьеска! Всем досталось, а мне — более всех!» (зафиксировано в воспоминаниях актера Петра Каратыгина).

Основой понимания Николаем I целей и ценности художественных произведений был нравственный принцип: воспитание народа. В 1840 г. он лично запретил печатание в России романа Александра Дюма «Учитель фехтования», рассказывающего о романтической любви декабриста Ивана Анненкова и француженки-модистки Полины Гебль16. Причина запрета очевидна: роман показывает греховную, вне законного брака, связь врага государства, бунтовщика с иностранкой в романтическом свете, т. е. предполагает сочувствие и симпатию читателя к героям. Такой роман, даже при всех его художественных достоинствах (во французском оригинале его читала сама супруга императора), будучи доступным для широкой публики, может нанести серьезный вред.

Наконец, рассмотрим уже упомянутое письмо Николая I его супруге, императрице Александре Федоровне, о романе М. Лермонтова «Герой нашего времени». Письмо это было впервые напечатано в книге немецкого историка Теодора Шимана «История России в царствование Николая I», а на русском языке оно впервые было процитировано академиком Е. В. Тарле в его статье-некрологе «Теодор Шиман». Подлинник письма был написан императором по-французски17. Хотя это не публичная статья, а частное письмо, однако оно имеет несомненную ценность для истории русской литературной критики и достойно быть помещенным в учебные хрестоматии — ибо глубина мысли императора и тот высокий нравственный и эстетический уровень, который он демонстрирует в этом письме, достойны быть образцом для читателей всех последующих поколений — и нашего времени, и в будущем.

Император писал: «Я работал и читал всего „Героя“, который хорошо написан. <…> я нахожу второй том менее удачным, чем первый <…>. Я дочитал „Героя“ до конца и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое преувеличенное изображение презренных характеров, которое имеется в нынешних иностранных романах. Такие романы портят характер. Ибо хотя такую вещь читают с досадой, но все-таки она оставляет тягостное впечатление, потому что в конце концов привыкаешь думать, что весь мир состоит из подобных людей, у которых даже лучшие, на первый взгляд, поступки проистекают из отвратительных и фальшивых побуждений. Что должно из этого следовать? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего пребывания на земле? Ведь и без того есть наклонность стать ипохондриком или мизантропом, так зачем же поощряют или развивают подобного рода изображениями эти наклонности! Итак, я повторяю, что, по моему убеждению, это жалкая книга, обнаруживающая большую испорченность ее автора»18.

Как видим, это рассуждение Николая I имеет мировоззренческий, философский характер, и в нем соединены три главные важные мысли: 1. Преувеличенное изо бражение негативных характеров р ассматривается императором как влияние моды,

Первое издание «Героя нашего времени» М. Ю. Лермонтова (1840)

а не как внутренняя потребность самой литературы. Однако такое изображение является некорректным, поскольку отображает не правило, не большинство человеческих типов, а наоборот, исключение, причем исключение негативного характера. Естественно, что в таком случае влияние литературы на нравственность народа становится негативным; 2. Рассуждение нравственного характера о том, что фальшивые побуждения порождают негативные, преступные поступки. Но это еще не все, царь пишет о последствиях этого: это ненависть к человечеству и потеря смысла пребывания на земле; 3. От самого романа он делает заключение по отношению к автору, в котором констатирует «испорченность». И биография Лермонтова это, к сожалению, подтверждает: характер поведения Лермонтова действительно был далек от благочестивого. Он отличался непомерной гордыней, дерзостью, склонностью к конфликтам и погиб на дуэли в первую очередь по собственной вине, поскольку Мартынов был им многократно глубоко оскорблен и вынужден был пойти на дуэль, хотя всячески уклонялся от этого и пытался примириться с Лермонтовым. Эти факты подтверждают выводы царя и указывают на его проницательность.

Обобщая, можно сказать, какой принцип исповедует Николай I в своем отношении к художественной литературе. Это не что иное, как классическая калокагатия . Калокагатия — термин древнегреческой философии, впервые использованный Платоном и представляющий собой соединение двух слов: καλός («прекрасный») и ἀγαθός («добрый»), поэтому это двухкорневое слово можно точно перевести как «нравственная красота». Уже начиная с эпохи Возрождения принцип калокагатии постепенно разрушался в западном искусстве и литературе, подменяясь принципом эстетического гедонизма (эстетизма). Этот процесс происходил по мере секуляризации искусства, утраты им религиозных оснований. Но в основной массе народа, остававшейся еще на твердой основе христианской веры и традиционной народной эстетики, данный принцип сохранялся. Таким образом, можно отметить, что в данном смысле Николай I был человеком народного вкуса.

Далее в письме император размышляет о том, что делать дальше. Он пишет: «Характер капитана намечен удачно. Когда я начал это сочинение, я надеялся и радовался, думая, что он и будет, вероятно, героем нашего времени, потому что в этом классе есть гораздо более настоящие люди, чем те, которых обыкновенно так называют. В кавказском корпусе, конечно, много таких людей, но их мало кто знает; однако капитан появляется в этом романе как надежда, которой не суждено осуществиться.

Печорин. Иллюстрация к роману М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Худ. М. А. Врубель, 1890 г.

Господин Лермонтов оказался неспособным представить этот благородный и простой характер; он заменяет его жалкими, очень мало привлекательными личностями, которых нужно было оставить в стороне (даже если они существуют), чтобы не возбуждать досады. Счастливого пути, господин Лермонтов, пусть он очистит себе голову, если это может произойти в среде, где он найдет людей, чтобы дорисовать до конца характер своего капитана, допуская, что он вообще в состоянии схватить и изобразить его»19.

Как видим, следуя принципу калокагатии, Николай I пишет о том пути, который может пройти автор для преображения своего художественного мира: он должен быть выстроен вокруг положительного героя, которому хотел бы следовать читатель и в своей жизни. Т. е. в светской литературе царь ищет то же самое, что искали русские православные люди на протяжении десяти веков, читая литературу церковную — жития святых, а также церковный фольклор, повествовавший о подвижниках. Именно такое восприятие написанного и печатного слова остается в православном народе. Эстетика Нового времени, и особенно эпохи романтизма, уже действовала противоположным образом: она искала негативных героев, обуянных гордыней и добивающихся своих целей любой ценой. С точки зрения христианского мировоззрения, такие люди являются одержимыми падшими духами и требуют исправления. Именно этим исправлением, по мысли Николая I, и должна заниматься художественная литература.

Характерен комментарий к письму Б. Эйхенбаума: «Письмо это показывает с полной ясностью, что Николай пристально следил в это время за Лермонтовым… Николаю понравился Максим Максимыч: он хотел бы видеть его „героем нашего вре-мени“ и героем романа. Этот образ рисовался его воображению, конечно, как воплощение верноподданного, нерассуждающего служаки, беспрекословно исполняющего распоряжения начальства… В 1841 г. Лермонтов, как бы отвечая на пожелания Николая, написал очерк „Кавказец“, в котором „дорисовал“ тип Максима Максимыча. Получилось, однако, не то, что нужно было Николаю: цензура запретила этот очерк»20. Но советский идеолог Б. Эйхенбаум, на наш взгляд, заблуждался. На самом деле тип, заданный образом Максима Максимыча, мыслился императором не «как воплощение верноподданного, нерассуждающего служаки, беспрекословно исполняющего распоряжения начальства» — таких Николай I терпеть не мог, а как честный человек, выполняющий свой долг перед Богом и Отечеством.

Важно также специально отметить удивительную духовную трезвость Николая I в его суждениях о Гете. В частности, А. О. Смирнова-Россет зафиксировала такие его высказывания: «Гете! Это ваша гнусная философия, ваш гнусный Гете, ни во что не верующий — вот причина несчастий Германии!»21. А однажды, пишет она, «Гримм стоял все у двери с „Фаустом“ под мышкой. Имп<ератор> напустился на него: „А! вы смеете читать эту безбожную книгу перед моими детьми и развращать их молодое воображение! Это ваши отечественные головы — Шиллер, Гете и подобные подлецы, которые подготовили теперешнюю кутерьму“»22.

Все это говорит о том, что Николаю I была прекрасно известна принадлежность Гете к масонству, а также нехристианское представление о зле и воздаянии, которое воплощено в сюжете «Фауста». Точно так же проницательно Николай I усматривал и истоки антихристианских революций в Европе именно в этом масонском мировоззрении, которое выражено в произведениях Гете. Безусловно, Николай I понимал, что это произведение высочайшей поэзии. Но здесь дело не в поэзии. Говорил он в данном случае не о поэзии, а о последствиях того нехристианского мировоззрения, которое с помощью этой поэзии внедряется в массовое сознание.

Наконец, следует указать на трансформацию воззрений П. Я. Чаадаева, которая явным образом произошла под влиянием личности императора (так же, как и под влиянием Пушкина). Его «Первое философическое письмо» было написано еще в молодости, а опубликовано позже, когда его взгляды на Россию уже начали меняться. Судя по всему, эта публикация была сознательной провокацией, которой автор хотел обратить на себя внимание публики, что ему весьма удалось, и даже слишком. Как известно, резолюция Николая I на него была такова: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного»23. Эта резолюция — просто нормальная реакция нормального человека на явно абсурдное утверждение о том, что Россия представляет собой «пустыню», которая ничего не дала человечеству. Даже если «вынести за скобки» для всякого православного человека ясное понимание России как центра мировой истории, поскольку она является хранительницей и защитницей Православия, — то даже и на чисто светском уровне утверждение Чаадаева в ту эпоху становления России как сверхдержавы и Золотого века русской культуры — было совершенно абсурдным и не нуждалось в опровержениях.

Но прошло совсем немного времени после публикации этого письма, и Чаадаев получил от Николая I предложение занять высокий пост в министерстве финансов. Понятно, что «умалишенным» такие должности не предлагают, а это значит, что император прекрасно понимал ситуацию и очень высоко ценил Чаадаева как интеллектуала. Мыслитель в письме царю вынужден был отказаться, ссылаясь на свое незнакомство с этой сферой деятельности. Одновременно он просил определить его работать в сфере образования. Ответа на это не последовало — видимо, по той причине, что и в этой сфере Чаадаев не имел опыта. Его судьба — быть одиноким мыслителем-затворником.

Однако замечательны такие его слова из письма Николаю I: «Государь, высокие взгляды, проводимые Вами во всех отраслях управления, и великие законодательные меры, предпринятые Вами, делают из Вашего царствования славную эпоху, когда рядовые способности и знания у служителей Государства уже не могут соответствовать тому широкому размаху, который придан правлению… весь мир, как и я, знает, что все действия Вашего правительства запечатлены великой мыслью, и эта мысль исходит от Вас. Я обращаюсь поэтому к Вам в сознании, что говорю с Государем, столь же высоко стоящим, как человек, среди людей, сколь он высоко поставлен, как Монарх, среди монархов»24.

«Я полагаю, что на учебное дело в России может быть установлен совершенно особый взгляд, что возможно дать ему национальную основу, в корне расходящуюся с той, на которой оно зиждется в остальной Европе, ибо Россия развивалась во всех отношениях иначе, и ей выпало на долю особое предназначение в этом мире… нам необходимо обособиться в наших взглядах на науку не менее, чем в наших политических воззрениях, и русский народ, великий и мощный, должен, думается мне, вовсе не подчиняться воздействию других народов, но с своей стороны воздействовать на них»25.

Таков был духовный и интеллектуальный «завет» зрелого Чаадаева, который заставляет признать его подлинным «отцом» славянофильства, а вовсе не «западником», каким он был в своей незрелой молодости. И в этом случае с П. Чаадаевым, очевидно, что на трансформацию его воззрений явным образом повлияла (как и на Пушкина) могучая нравственная личность Николая I, о чем он сам ясно пишет в цитированном письме.

Подводя итог краткому рассмотрению нашей темы, можно делать следующий обобщающий вывод. Несмотря на то, что его суждения о художественной литературе весьма немногочисленны, император Николай I на полном основании может считаться литературным критиком и человеком, активно влиявшим литературный процесс в период Золотого века русской культуры. Уникальность этого влияния состояла в том, что император исповедовал традиционный христианский подход к литературе, основанный на принципе калокагатии. Его художественное мировоззрение было таким же, как и у православного народа того времени. В этом отношении Николай I был народным царем и одновременно уникальным литературным критиком, который был способен судить о художественных текстах с точки зрения органического христианского мировоззрения и его высокой эстетики. Суждения о художественной литературе императора Николая I достойны занять свое место в истории русской критики и русской культуры в целом.