Образ «священной войны» в идейном / идеологическом пространстве Николаевской эпохи

Николай I. Гравюра Ж. Сартэна по рисунку О. Верне, 1850-е гг.

Идейно и идеологически Николаевское тридцатилетие — это чрезвычайно насыщенное время в интеллектуальной истории России, время, на которое приходится расцвет русского консерватизма. На троне в эти годы находился император-консерватор, чьи личные консервативные убеждения усиливал опыт восстания декабристов и революционных потрясений, захлестнувших Европу в 30-е и 40-е гг. XIX столетия. В годы правления Николая I происходит оформление государственной идеологии, которая нашла выражение в уваровской триаде «Православие. Самодержавие. Народность». Помимо министра народного просвещения С. С. Уварова, в Николаевскую эпоху жили и трудились такие выдающиеся представители русского консерватизма, как А. С. Пушкин, В. А. Жуковский, Н. В. Гоголь, Ф. И. Тютчев, П. А. Вяземский, И. В. Киреевский, К. С. Аксаков, А. С. Хомяков, М. П. Погодин, С. П. Шевырев и многие другие. В значительной степени именно они во главе с императором и формировали как идейное, так и идеологическое пространство эпохи.

В царствование Николая I Россия столкнулась с такими острыми внутри- и внешнеполитическими вызовами, как Польское восстание 1830–1831 гг., европейские рево люции 1848–1849 гг., Крымская война 1853–1856 гг. При этом каждое из этих событий получило глубокое осмысление как в текстах консерваторов, так и в официальных документах. По-настоящему актуальным в Николаевскую эпоху становится образ «священной войны», в формировании и интерпретации которого участвовала не только власть, но и правые русские интеллектуалы.

Вспыхнувшее в конце 1830 г. Польское восстание едва ли кого-то в русском обществе оставило безучастным. При этом официальная позиция и меры правительства по наведению в империи порядка даже среди консерваторов не встретили единодушного одобрения. Так, один из ранних славянофилов А. С. Хомяков в своем стихотворном отклике на польские события выступал против военного подавления восстания, призывая остановить «кровавый бой»1. Для него восставшие поляки — братья, «одноплеменники», имеющие право на самоопределение2. В целом, русское общество разделилось на тех, кто проявлял сочувствие к восставшим полякам и критиковал Николая I за военное подавление восстания, а также тех, кто поддерживал действия правительства, а порой и выступал за более решительные меры.

Николай I воспринимал случившееся как «гнусную измену», «предательство» и «вероломство» со стороны части своих подданных, угрожающих «целостности го-сударства»3. Об этом он официально заявлял не только в Высочайших манифестах, но и в частных беседах, объясняя произошедшее в том числе «иностранным влиянием»4. Неоднократно в манифестах подчеркивалось, что император считает своим священным долгом защитить достоинство и целостность империи, незыблемость ее границ. Примечательно, что призывая благословение Божие на русское оружие, он видел в усмирении Польши и пользу для самих поляков5. Таким образом, речь шла о защите своей страны, ее границ, а также спокойствия и благополучия всего ее населения.

Так, манифест на вступление русской армии в пределы Царства Польского гласил: «В сей важный час, когда с прискорбием Отца, но с спокойною твердостию Царя, исполняющего священный долг Свой, Мы извлекаем меч за честь и целость Державы Нашей, соедините усердные мольбы свои с Нашими мольбами пред Алтарем Всевидящего, Праведного Бога. Да благословит Он оружие Наше, для пользы и самих Наших противников; да устранит скорою победою препятствия в великом деле успокоения народов, Десницею Его Нам вверенных, и да поможет Нам, возвратив России мгновенно отторгнутый от нее мятежниками край, устроить будущую судьбу его на основаниях прочных, сообразных с потребностями и благом всей Нашей Империи, и положить навсегда конец враждебным покушениям злоумышленников, мечтающих о разделении»6.

В воззваниях к народу Николай I неоднократно отмечал справедливый (здесь и везде далее курсив мой. — А. М. ) характер борьбы с польским мятежом⁷, называл ее « правым делом»⁸. Таким образом, на высшем уровне борьба с польскими мятежниками и их планами по расчленению России представала в образе справедливой борьбы , «правого дела», то есть священной вой ны .

Образ «священной войны» применительно к польским событиям получил отклик в русском обществе, прежде всего среди русских консерваторов. В сентябре 1831 г., вскоре после взятия русскими войсками столицы Царства Польского, были опубликованы две брошюры «На взятие Варшавы»9 и «Русская слава»10, содержащие стихотворения А. С. Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» и стихотворения В. А. Жуковского «Старая песня на новый лад» и «Русская слава». Все эти стихотворения объединяли яркая патриотическая риторика, а также аналогии, которые проводили авторы между современными событиями и крупнейшими испытаниями и победами в русской истории, в том числе — Отечественной войной 1812 г.11

Публикация стихотворения А. С. Пушкина «Клеветникам России» развернула бурную полемику вокруг центральных идей этого сочинения. В призывах европейских политиков с помощью военной силы защитить интересы Польши, вмешаться в польские дела поэт видел лишь повод выступить против России, в очередной раз продемонстрировав свою природную русофобию:

«О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою, Вопрос, которого не разрешите вы»12.

Ода «Клеветникам России» в значительной степени посвящена теме взаимоотношений России и Запада, традиционной западной русофобии. Тем не менее, многие современники А. С. Пушкина продемонстрировали непонимание этого. Например, друг А. С. Пушкина князь П. А. Вяземский подверг жесткой критике как само стихотворение «Клеветникам России», так и факт его появления в сборнике «На взятие Варшавы». Анализируя стихотворение А. С. Пушкина, П. А. Вяземский демонстративно упрощал его смысл. Так, проблему противостояния России и Запада в оде «Клеветникам России» он сводил к демонстрации автором ненужной и нелепой бравады перед лицом Западной Европы13.

В действительности А. С. Пушкина, опубликовавшего свои стихотворения в сборнике «На взятие Варшавы», трудно упрекнуть в неискренности и желании тем самым выслужиться перед властью, на что намекал П. А. Вяземский¹⁴. С самого начала восстания в Царстве Польском поэт, внимательно следивший за событиями, сравнивал их по масштабу и роковому характеру с Отечественной войной 1812 г. Как в свое время заметил по этому поводу П. И. Бартенев, «действительно, за поляками стояла против нас вся Европа, завистливая и злорадная», возглавляемая Францией¹⁵. В представлениях А. С. Пушкина восстание в Царстве Польском могло повлечь за собой очередное столкновение с Западом. Подобными опасениями он, например, делился с П. А. Вязем-ским¹⁶. Отсюда явные отсылки поэта к событиям Отечественной войны 1812 г., отразившиеся в его сочинениях и переписке этого периода¹⁷. Таким образом, в ожидании очередного нашествия с Запада А. С. Пушкин воспринимал современные ему события не как войну с поляками, а как войну с их западными подстрекателями, как борьбу с агрессией и русофобией Запада. Известно, что еще летом 1831 г. поэт допускал возможность новой масштабной войны с Западной Европой. «Того и гляди навяжется на нас Европа»¹⁸, — писал он в письме П. А. Вяземскому. И если для князя П. А. Вяземского (известного в тот момент западника и либерала) Польское восстание и его вооруженное подавление — это национальный позор¹⁹, то для А. С. Пушкина — это народная , священная вой на , от исхода которой зависит дальнейшее существование России.

В «Бородинской годовщине», проводя четкие параллели между Польским восстанием 1830–1831 гг. и Отечественной войной 1812 г., поэт предостерегал современных врагов России:

«Не вся ль Европа тут была?

А чья звезда ее вела!..

Но стали ж мы пятою твердой

И грудью приняли напор

Племен, послушных воле гордой, И равен был неравный спор.

И что ж? свой бедственный побег, Кичась, они забыли ныне;

Забыли русский штык и снег, Погребший славу их в пустыне. Знакомый пир их манит вновь — Хмельна для них славянов кровь; Но тяжко будет им похмелье; Но долог будет сон гостей На тесном, хладном новоселье, Под злаком северных полей!»20

Аналогии, которые проводились между Польским восстанием и Отечественной войной 1812 г., в целом были распространены в русском обществе того периода. Именно Польское восстание, по мнению П. И. Бартенева, способствовало оживлению «народного сознания» и актуализации памяти об Отечественной войне 1812 г.21

Парад и молебствие по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 г. на Царицыном лугу в Петербурге. Худ. Г. Г. Чернецов, 1837 г.

С течением времени, по мере столкновения России и русского общества с новыми вызовами, образ «священной войны» усиливался. Вновь он был актуализирован в период европейских революций 1848–1849 гг. Эти события, непосредственно не затрагивающие Россию, тем не менее сразу приковали к себе всеобщее внимание власти и общества. В Высочайшем манифесте от 14 марта 1848 г. борьба с революцией отождествлялась с войной против завоевателей Отечества, то есть со священной вой ной ²². Этот характер борьбы был подчеркнут словами пророка Исаии, приведенными в заключение манифеста: «С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог»²³.

Таким образом, Высочайший манифест призывал защищать Отечество от революции как от реального врага, посягнувшего на его свободу и независимость: «По заветному примеру Православных Наших предков, — гласил манифест, — призвав в помощь Бога Всемогущего, Мы готовы встретить врагов Наших, где бы они ни предстали, и, не щадя Себя, будем, в неразрывном союзе с Святою Нашею Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших»24.

Интерпретацию противостояния России и революции как «священной войны», присутствующую в Манифесте Николая I, поддержали многие современники, прежде всего правые русские интеллектуалы25.

Как и многие русские консерваторы, с резкой критикой революции выступил Ф. И. Тютчев. Для него революционные события стали негативным итогом развития западной цивилизации. Поэт считал, что для России революция представляет собой реального, «вполне ощутимого врага, угрожающего не только ее душе, но и самому ее существованию»²⁶. Ф. И. Тютчев полагал, что если революционной Европе удастся сплотиться в единую силу, то России грозит военный поход наподобие того, который предпринял в 1812 г. Наполеон. Таким образом, угроза новой отечественной или народной войны против объединенного Запада для поэта, как и для других современников, в 1848 г. была вполне ощутима.

Ф. И. Тютчев был автором статьи «Россия и Революция»27, изначально предназначенной для европейского читателя. Глубокое осмысление поэтом произошедшей в Европе революции позволило ему развить тему «Россия и Запад» с учетом новых политических и духовных реалий. По мнению Ф. И. Тютчева, в Европе существуют только две реальные силы — Россия и революция, которые «сегодня стоят друг против друга, а завтра, быть может, схватятся между собой. Между ними невозможны никакие соглашения и договоры. Жизнь одной из них означает смерть другой»28.

Образ «священной войны» вполне явно присутствует в сочинениях и письмах Ф. И. Тютчева этого периода. При этом он интерпретировался по-разному, в зависимости от развития событий: и как духовное противостояние революционного антихристианского Запада и Православной империи, и как возможное реальное военное столкновение России и Западной Европы. Историческую роль России Ф. И. Тютчев видел в том, чтобы сплотить вокруг себя весь православный мир, возглавив борьбу с революционным антихристианским Западом, если он будет представлять военную угрозу России29. В исходе этой борьбы он не сомневался: «Запад уходит со сцены, — писал он, — все рушится и гибнет во всеобщем мировом пожаре <…>. А над всеми этими развалинами, ею же нагроможденными, цивилизация, убивающая себя собственными руками. И когда над столь громадным крушением мы видим еще более громадную Империю, всплывающую подобно Святому Ковчегу, кто дерзнет сомневаться в ее призвании, и нам ли, ее детям, проявлять неверие и малодушие?..»30

Европейские революции 1848–1849 гг. повлияли на мировоззрение недавнего либерала и западника поэта князя П. А. Вяземского. Революционные потрясения в Европе окончательно сделали из него защитника русских консервативных идеалов.

В написанном в 1848 г. под впечатлением от революционных событий стихотворении П. А. Вяземского «Святая Русь» отчетливо звучал антиреволюционный пафос. В революции, захлестнувшей Европу, он видел силу, которая «срывает общества твердыни: преданья, правду и закон»31. Присутствовал в этом стихотворении и образ «священной войны» — как декларация своей готовности защищать с оружием в руках свое Отечество, Святую Русь:

«Безумствуя, вражда слепая На бой нас вызвать ли дерзнет? Подымется стена живая И на противников падет»32.

Залогом победы в любом противостоянии с внешним неприятелем или с таким порождением Западной цивилизации как революция П. А. Вяземский считал верность России избранному ей при крещении пути — пути Святой Руси.

Баррикадные бои революционеров с королевской армией на улице Брайтштрассе в Берлине во время Мартовской революции 1848 г. в Германии. Неизвестный художник

Глубоко переживал происходящие в Европе революционные события и другой поэт-современник, В. А. Жуковский. Жизнь в Германии сделала его непосредственным свидетелем европейских потрясений. В письме великому князю Александру Николаевичу, с которым поэт состоял в переписке, он противопоставил силу и непоколебимость Российской империи Западной Европе, охваченной хаосом и анархией. «С благоговением смотрю теперь на нашу Россию, — писал он. — На своем неприступном для внешнего мира Востоке возвышается она теперь над взволнованною Европою, как ковчег, хранящий в себе зародыш нового мира, над волнами потопа, поглотившего прежний»33.

Присутствует в текстах В. А. Жуковского эпохи европейских революций и образ «священной войны», которую он представлял в виде исключительно духовной борьбы, то есть идейного противостояния православной самодержавной России и революционной Европы. Исходом этой борьбы должна была стать гибель старого мира Западной цивилизации и торжество нового мира Православного Востока34.

Пафос «священной войны», звучавший в Высочайшем манифесте от 14 марта 1848 г., присутствует в текстах многих современников, каждый из которых по-своему интерпретировал этот вызов для России. Для кого-то угроза от охваченной революцией Европы носила физический характер, как возможное повторение европейского похода на Россию наподобие Отечественной войны 1812 г., для других это противостояние имело духовный характер, как борьба Святой Руси с революционным антихристианским Западом.

События Крымской войны 1853–1856 гг. до предела обострили в идейном и идеологическом пространстве России образ «священной войны». В 1853 г. война для Российской империи начиналась как война за интересы Православной Церкви на Востоке, за единоверцев-славян. В первом же Высочайшем манифесте по случаю Крымской войны отмечалось: «…Да благословит Десница Его оружие, поднятое Нами за святое дело , находившее всегда ревностных поборников в Наших благочестивых предках»³⁵.

Война, начинавшаяся ради «охранения торжественно признанных преимуществ Православной Церкви и единоверцев Наших на Востоке»³⁶, то есть как подлинно, в буквальном смысле священная вой на, как война за веру, с момента вступления в нее западных держав приобрела дополнительную характеристику — стала отечественной, народной, освободительной войной . В воззвании к народу о начале войны с Англией и Францией сообщалось, что западные страны, вступившие в войну, стремятся «обессилить Россию, отторгнуть у нее часть ее областей». Оставаясь бескорыстной, жертвенной войной «за Веру Христианскую и защиту единоверных своих братий, терзаемых неистовыми врагами»³⁷, война приобрела и новую «священную» цель — защиту Отечества и его границ. Таким образом, в манифестах эпохи Крымской войны создавался чрезвычайно насыщенный различными оттенками образ «священной войны», который получил дальнейшее развитие в текстах русских интеллектуалов.

По замечанию Е. И. Анненковой, события Крымской войны у многих современников вызывали ассоциацию с 1812 г.38 Действительно, как и в оценке Польского восстания 1830–1831 гг., европейских революций 1848–1849 гг., современники отмечали присущий Крымской войне народный характер, требующий максимальной мобилизации всех физических и духовных сил народа. Весьма примечательно в связи с этим восклицание С. Т. Аксакова, пережившего в сознательном возрасте Отечественную войну с Наполеоном: «Какое время! Какие события, и я дожил в другой раз до эпохи 1812 года»39.

Актуализация образа «священной войны» происходила в эти годы и на государственном уровне, и на уровне личных оценок отдельных представителей русского общества. При этом, помимо некоего общего смысла Крымской войны, признававшейся «святым» или «правым делом», предлагались разные интерпретации этого образа. Так, для одних это была прежде всего война за веру, за Православие, для других — экзистенциальная борьба с Западом. В славянофильских кругах доминировала идея войны ради дела освобождения от турецкого ига единоверных братьев-славян.

В большом славянофильском семействе Аксаковых события Крымской войны с самого начала живо обсуждались и глубоко переживались⁴⁰. Образ «священной войны» неоднократно возникал в письмах К. С. Аксакова периода Крымской войны. «Война за православную веру, и единоверных, и единоплеменных. Какая война может быть более правее и святее? Молящаяся, смиренная, верующая страна! Святая Русь! К тебе простирают руки страждущие братья, и с молитвою, с верою в Бога ты идешь на брань. С нами Бог! Кто же на нас?»⁴¹, — писал он в разгар войны А. Н. Попову. Для К. С. Аксакова было принципиально важным достижение одной из главных целей войны — освобождение из-под турецкого ига славян. Только бескомпромиссное достижение этой цели сообщало этой войне священный характер. При этом К. С. Аксаков горячо призывал бороться за единоверцев «как за самих себя, как за наше собственное существование». «Всякий иной исход войны, а не освобождение всех православных от беззаконного турецкого ига, — будет позором для России, оскорблением Христианской веры…»⁴², — писал он князю Д. А. Оболенскому, по сути заявляя, что добровольной жертвой русского народа и обеспечивается священный характер войны. Эта идея была близка и другим членам семьи Аксаковых, например, Вере Аксаковой, которая в переписке с сестрой указывала на необходимость продолжения войны до полного достижения ее целей. В противном случае, как она считала, России грозит Божие наказание за отступничество, то есть за невыполнение ею своего священного долга — защиты Православия и православных⁴³.

Близкий семье Аксаковых Ф. И. Тютчев глубоко переживал события Крымской войны, которую он «предчувствовал» задолго до ее начала. В стихотворении «Рассвет» 1849 г. не просто высказывалась надежда на возрождение православной Византии, но и звучал призыв к священной войне с турками для восстановления православного Царьграда44:

«Вставай же, Русь! Уж близок час!

Вставай Христовой службы ради!

Уж не пора ль, перекрестясь, Ударить в колокол в Царьграде?»45

В начале Крымской войны Ф. И. Тютчев видел уникальный шанс для России прийти к своему расцвету в образе Православной, или Восточной империи.

Как и у многих современников, восприятие войны у поэта изменилось с вступлением в нее западных держав. Но и тогда образ «священной войны», как войны за национальные основы, прежде всего за веру, не утратил своей актуальности, только речь уже шла о противостоянии с Западом. Примечательно, что для Ф. И. Тютчева это противостояние всегда носило религиозный характер.

Реагируя на современные вызовы, способные поколебать существующий в России порядок, равно как и ее целостность и суверенитет, порой независимо друг от друга, власть и общество формировали в идейном и идеологическом пространстве России

Причастие в Пасхальную ночь на позиции. Из серии «Эпизоды севастопольской жизни 1854–1855 гг.». Худ. И. М. Прянишников, 1871–1872 гг.

образ «священной войны». Этот образ был не только и не столько инструментом мобилизации общества, сколько результатом глубокого осмысления консерваторами крупнейших событий эпохи. Острота и смысловая насыщенность этого образа с годами лишь росла, достигнув пика в период Крымской войны. Так, если в начале 30-х гг. XIX в., в период Польского восстания, образ «священной войны» лишь слегка угадывался, прежде всего в аналогиях с Отечественной войной 1812 г., то в конце эпохи в разгар Крымской войны он прочитывался предельно ясно, а широта его интерпретаций лишь подчеркивала его многогранность.