Проблема культурного наследия в эпоху трансформаций: опыт России и Вьетнама

Одним из мест памяти, безусловно, выступает город. Во второи ̆ половине XX века рост населения сопровождался повышением плотности населения, которое характеризовалось значительными различиями между географическими регионами и странами. В 1950 году плотность населения варьировалась от 1,5 человека на один квадратныи ̆ километр в Океании до 45 в Азии. Сегодня эти показатели в тех же регионах составляют от 5 до 142 [2].

Центр тяжести населения мира продолжает смещаться в менее развитые регионы. Кроме того, вследствие миграции, повышения рождаемости и снижения смертности в городах, урбанизации сельских раи ̆ онов он смещается в города. В настоящее время в городах проживает более половины населения мира по сравнению с 30 процентами в 1950 году, и эта доля, по прогнозам, к 2050 году достигнет двух третеи ̆ [2].

Число мегаполисов – городов с населением более 10 млн человек – увеличилось с 4 в 1975 году до 29 в настоящее время. В мегаполисах проживает 471 млн человек – 12 процентов городского населения мира и 6 процентов общего населения Земли [4]. Организация Объединенных Нации ̆ ввела понятие «метагород» – город с населением 20 млн и более жителеи ̆ .

Город, безусловно, является мощным местом памяти, сложным переплетением физического пространства и коллектив- ных воспоминаний. Историческая память – не просто набор фактов о прошлом, а живая и постоянно переосмысливаемая интерпретация событий, которая формирует настоящее и влияет на будущее города.

Безусловно, говоря о городе как носителе культурной памяти, необходимо учитывать множество факторов: время и обстоятельства его возникновения, продолжительность существования. Однако, даже несмотря на молодость, город не просто набор зданий и улиц, а своего рода архив, хранящий в себе истории, события и эмоции, сформировавшие его идентичность и идентичность его жителей. Подобный подход к рассмотрению городского пространства сложился в 1920–1950-е годы и привел к пересмотру содержания понятия «город», «пониманию, что оно аккумулирует прошлое (историческая застройка, памятники), настоящее (решение актуальных задач) и будущее (проекты по его расширению и реконструкции). Город начинает восприниматься как уникальный живой организм, наделенный душой и собственным лицом» [9, с. 99].

В контексте этого подхода город начинают рассматривать И. М. Гревс, указывая, что помимо топографии города, необходимо учитывать даже особенности почвы и рассматривать эти компоненты в разных ракурсах, «стремясь к конечному синтезу, то есть к построению образа города как результата всего его прошлого развития»

[3, с. 22]. Этой же позиции придерживался и Н. П. Анциферов, подчеркивающий, что «каждый культурно-исторический организм представляет собою весьма сложный комплекс культурных образований, находящихся во взаимной зависимости друг от друга, столь тесной, что какое-либо изменение в одном из них влечет за собою изменение во всем организме» [1, с. 11].

Показателен пример города Ставрополя, основанного в 1737 году, но перенесенного на новое место в 1953–1955 годах, когда было принято решение о строительстве Куйбышевского водохранилища. Территория, где находился город, была затоплена, жители (всего 12 тысяч человек) перевезены. Так возникли два Ставрополя – старый и новый. В 1964 году город получил новое название – Тольятти, в честь деятеля коммунистической партии Италии Пальмиро Тольятти. Спустя 2 года здесь был возведен автомобильный завод, а население выросло до 700 тысяч человек. Это был третий этап в развитии города. На примере Тольятти можно проследить, каким образом происходило формирование его культурной идентичности и исторической памяти. До сих пор на фасадах домов сохранились мозаичные панно, демонстрирующие сюжеты из жизни советского города. Однако теперь это не только визуальное отражение советских будней: большинство артефактов – мозаики о покорении космоса, труде или мире – несут более сложное, амбивалентное послание. Советское прошлое у людей разных поколений вызывает противоречивые чувства: от ностальгии до болезненных воспоминаний, поэтому не следует пытаться создать единственно «правильную» его трактовку.

Для многих городов (в том числе и Тольятти), построенных в советское время, это наследие выступает основой их визуального кода, а его уничтожение ведет к потере уникальности и превращению города в безликое пространство. Необходимо помнить, что советское наследие отражает не только идеологию, но и выступает частью материальной культуры, истории и коллективной памяти нескольких поколений. По отношению к нему нельзя действовать по принципу «сохранить всё» или «стереть всё», нужна селекция и грамотная интеграция. Чрезмерная ориентация на прошлое может препятствовать развитию города и его адаптации к новым реалиям. Так, снос или реновация заброшенных фабрик и заводов тоже следует рассматривать в русле работы с исторической памятью (например, превращение их в арт-кластеры, в частности, «Газгольдер» на территории «Артплей» в Москве). Современный нарратив должен быть полифоничным, допускающим множественность мнений, а памятник может одновременно быть напоминанием о несвободе и образцом инженерного искусства.

Тольятти мог бы умереть после вынужденного «переезда», но этого не случилось, поскольку была жива память о первом Ставрополе, основанном при Анне Иоанновне. Еще в 1900-е годы Н. П. Анциферов ввел понятие «душа местности (места, города)», подразумевая, прежде всего, «исторически проявившееся единство всех сторон жизни города: сил природы, быта населения, роста и характера архитектурного пейзажа, участие в общей жизни страны, духовного бытия граждан» [1, с. 12]. Многое для сохранения облика Петербурга сделал и А. Н. Бенуа, который в начале ХХ века начинает объяснять жителям столицы, насколько красив их город. Эта своего рода «реабилитация» имела значение для сохранения городских памятников, исторической застройки, поскольку агрессивность капиталистического подхода (прежде всего, активное возведение в начале ХХ века доходных и торговых домов) грозила им разрушением. Сохранение же и популяризация памятников архитектуры, исторических мест и традиций формируют уникальный культурный ландшафт города. Среди заслуг Анциферова следует отметить и его вклад в развитие краеведения и экскурсоведения. В 1920-е годы при Наркомпросе было создано Центральное бюро краеведения, чьи экскурсионные станции открылись по всей стране. Спустя 10 лет движение было остановлено, но за эти годы через станции прошли тысячи человек! Анциферов считал, что подключение к краеведению как можно большего числа простых людей способствует формированию культурной идентичности «снизу» и выступает одним из важных факторов существования города.

Показателен пример Норильска, который возводился по, скажем так, питерским лекалам. Там, в вечной мерзлоте, были построены и театр, и художественная галерея, но в конце 1990-х годов ощущалось отсутствие целостности пространства города, городской среды. От советских времен остались 2–3 памятника, которые не спасали ситуацию. Так, в городе начали появляться небольшие скульптуры – памятник оленю, памятник моржу и так далее. Кто-то воспринял их негативно, кто-то улыбался, проходя мимо них, но никто не остался равнодушным. Из этого эмоционального отношения (позитивного или негативного, в данном случае неважно) выросла городская мифология, а персонажи скульптур стали частью городского фольклора. Именно они выступили теми символическими местами, которые как бы стягивали фрагменты городской жизни в единое пространство.

Однако иногда встречается и обратный эффект, когда значимость исторического места постепенно исчезает. Например, знаменитый московский ипподром, занимающий огромную площадь в 42 га, где проживало порядка 1500 лошадей. До недавнего времени там почти не было посетителей, несмотря на устраивавшиеся забеги. Подобные места требует переосмысления, нового прочтения для их оживления. Прекрасный тому пример здание Северного речного вокзала в Москве и того же ипподрома, недавно закрывшегося на реставрацию.

Проявление культурной памяти в пространстве города бывает иногда очень любопытным: там, где до 1917 года были злачные места, в 1990-е годы они вновь возникли в новом качестве (так, Кузнецкий мост, где располагалась ярмарка Обжорный ряд, сегодня знаменит многочисленными кафе и ресторанами). Однако Москва, будучи столичным городом, стоит особняком, поскольку, с одной стороны, имеет тысячелетнюю историю, с другой стороны, это молодой

ig. ।

'«_8hii®®«MMM®M| Hiji®?. 1 111цити^

frrriiMffffM^;L!3»

шшмш

Здание Северного речного вокзала в Москве

и очень мозаичный город. Согласно статистическим данным 2/3 его жителей родились не в нем, а больше половины не имеют собственного жилья, срок же аренды жилья примерно 3 года. Из этого следует, что москвичей-аборигенов не так много, то есть не так много осталось тех, кто может воспроизводить дух этого места.

В результате проведенного исследования по выявлению московской идентичности было установлено, что «москвичом» себя чувствует человек, приехавший в Москву более 10 лет назад. Ни у тех, кто здесь родился, ни у тех, кто приехал в Москву менее 5 лет назад, нет такого ощущения связи с этим городом [5].

Нельзя обойти стороной и такой феномен больших городов, как мультикультурность (урбанисты все чаще используют термин гетерополис ). Это феномен, который сформировался в последние десятилетия и находится в процессе изучения. Безусловно, и раньше в городе существовали разные социальные группы, слободы, окружавшие центр. Но при этом их этнический состав, религиозная принадлежность были в большинстве своем идентичными. Если говорить об иностранцах, то даже в городах начала ХХ века их было немного. Но сегодня миграционные процессы настолько активны, что возникает абсолютно новая конфигурация, и каждый город решает эту проблему по-своему.

Так, Париж пошел по одному пути, и сегодня стали видны результаты этой политики, направленной на геттоизацию. Центр столицы – благополучный и комфортабельный – оказался в окружении Большого Парижа, состоящего из маргинальных районов (алжирцы, турки, курды и другие). В Лондоне тоже есть разделение, не такое глобальное, как в Париже, но оно присутствует (в частности, есть пакистанский район и так далее). В этой ситуации говорить о городской идентичности невозможно. В Москве многообразие проявляется в полиритмизации (так, московское метро рано утром и утром – фактически два разных города, жители которых отличаются и по модели поведения, и по внешнему виду) и саморегуляции (разные группы населения разведены, как и их маршруты).

В силу гетерогенности городского пространства может возникнуть ряд проблем, связанный с историческими памятью. Так, различные группы людей имеют разные представления о прошлом города, что может приводить к конфликтам, а следствием этого процесса становится конкуренция памяти. Кроме того, с течением времени ряд исторических событий может быть забыт или намеренно стерт из коллективной памяти.

Еще одной опасностью выступают изменения в городской среде (джентрификация и снос исторических зданий), следствием которых становится утрата материальных свидетельств прошлого и вытеснение старых жителей, связанных с этими местами, на периферию города. Однако уничтожение артефактов не стирает историю, но лишает возможности ее изучать и понимать. Эти объекты – документы своей эпохи, говорящие не только о политике, но и об эстетике, технике и технологиях, мировоззрении людей того времени.

В отдельную группу следует выделить города, пережившие войны, стихийные бедствия или другие трагические события, которые несут на себе отпечаток травмы. Он может проявляться в разных формах и требовать особого внимания при работе с памятью. Например, Берлин ведет активную работу с «трудным прошлым» (эпоха нацизма и разделение города), что должно помочь предотвратить повторение трагических событий. Открытое обсуждение сложных исторических вопросов и признание ошибок прошлого помогает предотвратить социальные конфликты и способствует примирению.

Интересно сопоставить механизм воспроизведения культурной памяти и отношения к культурному наследию в России и Вьетнаме. Во Вьетнаме, переживающим

Хойан, Вьетнам

быструю урбанизацию и экономические преобразования, осознание города как «места памяти» и стратегического актива стало ключевым элементом национальной политики. Подход страны сочетает сохранение материального и нематериального наследия с его интеграцией в современную экономику, особенно в туристическую отрасль. По оценкам специалистов, 70–80% туристов из-за рубежа, выбирающих Вьетнам, ставят цель познакомиться с его культурой и наследием. Эти данные доказывают, что наследие является не просто связью с прошлым, но и мощным элементом развития.

Ряд городов стремится сохранить исторический ландшафт и включить старинные здания в новую среду (в частности, озеро Хоанкием как «зеленое сердце» среди небоскребов, реновация французских вилл под творческие пространства). Например, древний Хойан выступает ярким примером того, как город может сохранять свою идентичность, базирующуюся на историческом наследии, несмотря на глобализацию и коммерциализацию.

Хойан, бывший международный порт, представляет собой «живой музей архитектуры и городского образа жизни», где гармонично смешались вьетнамские, китайские, японские и западные архитектурные стили. Его черепичные крыши в стиле Инь-Ян, желтые стены и мерцающие фонари создают уникальный геном места, который тщательно оберегается. Власти Хойана проводят систематическую работу по реставрации. С 2008 года было отреставрировано более 400 памятников, на что потрачено свыше 150 миллиардов донгов. При этом, как и многим историческим городам, Хойану приходится искать баланс между многочисленными туристами (4 миллиона в 2023 году) и сохранением хрупкой исторической среды. Оборотной стороной здесь выступают сувенирная унификация, рост цен, вытеснение местных жителей из исторических центров – то есть, «джентрифика-ция по-вьетнамски».

Но память Хойана – это не только здания. Во Вьетнаме прекрасно понимают, что память города – не только камни, но и живая традиция. Оживленные традиционные ремесленные деревни (столярные, гончарные), фирменные блюда (каолау, куриный рис) и ежемесячный Фестиваль фонарей – все это поддерживает дух города и делает его память осязаемой для жителей и туристов.

Более того, традиционные игры по перетягивания каната, обычай, признанный ЮНЕСКО в 2015 году, является примером успешного сохранения нематериального наследия, основанного на участии местных сообществ. За 10 лет с момента признания число вьетнамских общин, практикующих эту традицию, выросло. Эти игры стали основой для формирования «живой сети» внутри страны и укрепления культурных связей с Камбоджей, Филиппинами и Южной Кореей. Однако сообщества сталкиваются с такими проблемами, как урбанизация, старение населения и трудности с поиском натуральных материалов для изготовления канатов. Но именно осознание ценности наследия как «послания предков и своей силы» заставляет общины искать новые формы его передачи молодежи.

Вьетнам на государственном уровне рассматривает культурное наследие как основу для «устойчивого будущего», куда включаются концепция «экономики наследия», образовательные и просветительские программы, международное сотрудничество.

Концепция «экономики наследия»

В стратегических документах страны появилось понятие «heritage economy». Оно включает в себя наследиевый туризм, продукты, основанные на культурных символах, традиционные ремесла и кухню. Это прямой отклик на вызовы глобализации, позволяющий монетизировать культурную уникальность. В основе этого подхода лежит стратегическое видение, закрепленное на государственном уровне. Так, власти Ханоя ставят амбициозные задачи превратить город к 2030 году в зеленый, умный и глобально интегрированный, а к 2045 году – в глобальный город с высоким уровнем жизни. Стратегия предусматривают, что древние культурные традиции являются одной из основ развития, прошлое становится ресурсом для будущего. В Ханое культура рассматривается не как затратная часть бюд- жета, а как эндогенный ресурс и «мягкая сила», стимулирующая туризм, креативные индустрии и экономический рост. Крупные инвестиции в культуру (около 14 трлн донгов на 2021–2025 годы) подтверждают эту приверженность. В Ханое сохранение исторической памяти и стремительная модернизация не вступают в противоречие. Город не просто хранит слои памяти, а ведет с ними постоянный диалог, интегрируя в современную жизнь. Так, одним из травматичных моментов в истории Вьетнама выступает колонизация и войны. Например, «многие африканские страны сегодня жалуются на последствия колониализма и используют это как объяснение всех своих сегодняшних проблем» [11, с. 101]. Ничего подобного не наблюдается во Вьетнаме. В Ханое есть мемориал, бывшая тюрьма, которую использовали французы в период колонизации и северовьетнамцы для содержания американских солдат. «Сегодня тюрьма Хоа Ло превращена в музей» [11, с. 101].

Еще одним мощным пластом нематериального наследия для Вьетнама выступает феномен уличной еды (суп фо, бань ми, бун ча). Традиционная кухня и место ее приготовления (уличные кварталы, семейные ресторанчики) формируют уникальный культурный ландшафт и память города, а борьбу за сохранение уличной еды в Ханое следует рассматривать как борьбу и за сохранение памяти.

Образовательные и просветительские программы

Для передачи памяти следующим поколениям в школах провинции Даклак активно внедряются программы, знакомящие учащихся с культурой этнических меньшинств Центрального нагорья. Это формирует идентичность «снизу», о которой писал Анциферов, и помогает сохранить культурное разнообразие в условиях роста городов. Кроме того, можно привести примеры использования наследия как жи- вой площадки для современного искусства, дизайна и цифровых технологий (ночные 3D-шоу в цитадели Тханглонг, выставки типа «Поворота», исследующие память через современное искусство).

Международное сотрудничество

В 1999 году ЮНЕСКО присвоила Ханою звание «Город за мир», а в 2019 году он был включен в сеть «Творческих городов» в категории «дизайн», что открыло новые возможности для международного сотрудничества. При поддержке же ЮНЕСКО во Вьетнаме реализуется масштабный проект по развитию культурных и креативных индустрий (2025–2030 годы), направленный на модернизацию учреждений культуры и вовлечение молодежи.

Возможно, многоаспектность в осмыслении культурного наследия во Вьетнаме связана с культом предков, который ряд исследователей трактуют как особую вьетнамскую религию. Одной из особенностей культа предков выступает толерантность [8].

Интересно сопоставить различные модели трансформации, которые демонстрируют города с разным историческим прошлым и комплексом культурно-исторического наследия: например, диверсификация через туризм и технологии (Дананг), переход к новым энергоисточникам (Куангнинь), реиндустриализация с сохранением идентичности (Норильск). В связи с этим следует провести сопоставительный анализ Тольятти (постсоциалистический «переезд») и Дананга (поствоенный рост), проанализировать, каким образом формируется идентичность в городах, переживших резкий, «шоковый» рост и трансформацию.

Развитие Тольятти связано со строительством АВТОВАЗА в советское время и почти упадком в 1990–2000-е годы. В связи с кризисом градообразующего предприятия перед городом остро встал вопрос, связанный с поиском новой идентичности, поскольку сформированная в советское время «автомобильная столица» утратила актуальность. Одним из путей виделось превращение советского наследия в своеобразные точки притяжения, благодаря которым мог возникнуть диалог истории, диалог прошлого и постиндустриального будущего. Промышленную историю и советские артефакты не нужно скрывать или уничтожать. Это уникальный пласт истории, который при грамотной подаче (например, через промтуризм в Норильске или интеллектуальные дискуссии в Тольятти) добавляет городу глубины и узнаваемости.

Дананг был разрушен в годы войны, а на следующем этапе превратился в крупный туристический центр. Однако необходимо было выработать новый механизм управления городом, создать новые туристические предложения, способные конкурировать с другими продуктами на рынке. В отличие от Тольятти, где основой формирования идентичности выступало советское прошлое, в Дананге она выстраивалась «с нуля», без учета военного прошлого, а развитие города связывалось с его будущим: цифровизация, инновации, фестивальная и праздничная событийность. Можно провести параллель с молодым и динамичным Хошимином, в формировании идентичности которого доминирующим нарративом в официальной идеологии тоже не выступает историческая основа (колониальный Сайгон).

Другая модель трансформации связана с промышленным наследием, когда основная экономическая система исчерпана или меняется. В данном случае процесс формирования идентичности строится на совершенно иных основаниях. Так, особенность развития Норильска связана, с одной стороны, с географическим положением города в условиях Арктики, с другой, была обусловлена спецификой советской плановой экономики. В конце 1990-х годов модель моногорода была исчерпана, и, кроме того, отягощена комплексом экологических проблем. Все это привело к необходимости не только ди-

версификации экономики, но и выстраивания новой идентичности, основой которой стал синтез промышленной мощи, суровой природы и развитой городской культуры. В контексте этой модели развитие получили музеефикация и промышленный туризм (например, экскурсии в шахты, на карьеры и заводы), благодаря которым стало возможным продемонстрировать уникальность производства в арктических условиях и формирование бренда «Русская Арктика».

Опыт Норильска можно сопоставить со схожими процессами в провинции Ку-ангниня , чье существования зависело от успешности развития угольной отрасли. Со временем назрела потребность сохранения баланса между промышленностью и сохранением уникальной природы (в частности, заливы Халонг, Байтылонг). Именно эти два компонента – природа и промышленный потенциал – стали основой для стратегической диверсификации, одним из результатов которой стало появление туризма мирового уровня.

Рассмотренные примеры наглядно демонстрируют возможности превращения проблемных факторов в потенциал для развития региона (уникальность Норильска – в его экстремальности, Куангниня – в контрасте индустрии и природного чуда, Дананга – в скорости и масштабе трансформации). Эти факторы становятся ядром бренда.

Таким образом, в XXI веке сохранение городской памяти вышло далеко за рамки классической реставрации. Город как место памяти превратился в сложный и многогранный концепт, требующий междисциплинарного подхода. Изучение городской памяти позволяет нам лучше понять историю и культуру города, а также – проблемы и вызовы, с которыми сталкивается его население. Сохранение и активное вовлечение жителей в историю, в коммеморативные практики играет важную роль в формировании идентичности и социальной сплоченности. Это процесс постоянного переосмысления прошлого в контексте настоя- щего и будущего. Опыт России и Вьетнама наглядно демонстрирует, что в современную эпоху трансформаций сохранение городской памяти требует комплексного подхода. Успешные города, такие как Хойан, Ханой, Москва, действуют как живые организмы, где материальная среда, нематериальные традиции, экономические стратегии и образовательные инициативы сплетаются в единое целое. Осознанная политика, основанная на понимании культуры как ресурса, позволяет не только противостоять рискам забвения и унификации, но и превращать культурное наследие в ресурс для устойчивого развития, социальной сплоченности и диалога с миром. Опыт Ханоя и Москвы демонстрирует, что подлинная современность достигается не отказом от прошлого, а его творческим осмыслением. Этот пример может быть весьма поучительным для российских городов, таких как Тольятти и Норильск, которые ищут пути интеграции своего исторического наследия в новую идентичность. Несмотря на разность используемых моделей трансформации, важна роль планирования и работы с наследием. Так, цифровизация помогает решить проблему конкуренции памяти путем создания инклюзивных цифровых архивов, а государственная политика может либо подавлять, либо поддерживать локальные гастрономические традиции. Создание цифровых двойников утраченных или находящихся под угрозой объектов (например, виртуальная реконструкция старого, затопленного Ставрополя) позволяет сохранить память о месте даже после его физического исчезновения. Паблики и каналы в Телеграм, мемы о городе, краеведческие блоги становятся новыми площадками для формирования и хранения коллективной памяти, часто в неформальном и эмоциональном ключе. Норильск, Куангнинь и Тольятти столкнулись с ограниченностью модели, ориентированной на одну отрасль. Их будущее связано с созданием сложной, многокомпонентной экономики и городской среды.