Вызовы цифровизации для исторического сознания: изменение субъекта, идентичности и способа переживания времени

информации, по которым, возможно, в будущем будет изучаться текущая историческая реальность, однако, как отмечает Ж. Бодрийяр, в современной культуре знак все чаще теряет связь с реальностью, порождая феномен «гиперреальности» – пространства, полного неподлинных источников, неотличимых от истинных (Бодрийяр, 2013: 16). Историческое знание и образование, основывающиеся на парадигме линейного времени, объективности факта и возможности его верификации, оказываются в эпицентре трансформаций.

Цель данной статьи – выявить и проанализировать ключевые философско-антропологические вызовы, которые цифровизация создает для исторического сознания. Для этого последовательно рассмотрим: кризис классических категорий «факт» и «истина», изменение в восприятии времени и причинности, а также трансформацию самого субъекта познания.

Исследование выполнено в рамках междисциплинарного подхода, сочетающего методы философской антропологии, исторической эпистемологии и социальной философии. Теоретическую основу работы составляют концепции, позволяющие проанализировать трансформацию исторического сознания под влиянием цифровых технологий. Для анализа кризиса исторического факта и истины привлекается теория симулякров Ж. Бодрийяра, описывающая замещение реальности знаками и наступление эпохи «гиперреальности» (Бодрийяр, 2013). Для исследования изменений в восприятии времени и причинности используется нарративная теория П. Рикёра (1998), выделяющая три стадии мимесиса, а также концепция подлинного и неподлинного времени М. Хайдеггера (2020). Трансформация субъекта познания анализируется через работы Ш. Тёркл о феномене «вместе в одиночку» и конструировании множественной идентичности в цифровой среде (Turkle, 1995; 2011).

Кризис исторического факта: от подлинного свидетельства к симулякру . В контексте данного исследования ключевым понятием является «историческое сознание», которое понимается как совокупность представлений общества и индивида о прошлом, способ осмысления исторического опыта и его связи с настоящим и будущим¹. Историческое сознание формируется в ходе процесса познания, когда происходит анализ, интерпретация и оценка знаний о прошлом посредством работы с историческим источником. С точки зрения «Методологии истории» А.С. Лаппо-Данилевского, исторический источник – «это реализованный продукт человеческой психики, пригодный для получения знания о каком-либо факте из прошлой жизни человечества» (Лаппо-Данилев-ский, 2010: 36). Здесь важно отметить, что источник обладает определенными свойствами. Во-первых, он материален – это значит, что он подтверждается каким-либо документом или артефактом, то есть имеет аутентичность (свой установленный оригинал), а также обладает контактностью, подразумевающей неразрывную связь с местом и временем создания. В то же время источники отражают и фиксируют исторические факты и события. Соответственно, исторический факт – это не единичное событие прошлого, а результат научной реконструкции и интерпретации исследователя, реализуемый с помощью критического анализа (Лаппо-Данилевский, 2010: 42–47).

В классической эпистемологии истории факт обладал следующими характеристиками: эмпирической обоснованностью, объективностью и интерсубъективностью. Это значит, что факт не существует сам по себе, он опирается на верифицируемый источник (на материальном носителе), является отражением реального события и признается научным сообществом посредством его критического анализа. Как писал Р.Дж. Коллингвуд: «Историк всегда реконструирует прошлое в своем сознании», но эта реконструкция ограничена свидетельствами и логикой исторического метода (Коллингвуд, 1980: 205).

Таким образом, при работе с источником информации, который, в свою очередь, включает в себя исторические факты, исследователь путем реконструкции и интерпретации выявляет «историческую истину» – обоснованное, непротиворечивое знание о прошлом (Савельева, Полетаев, 2001: 11). Стоит отметить, что подходы к определению истины всегда претерпевали изменения, однако доцифровая эпоха сохраняла важное условие: дискуссия об истине велась вокруг свидетельств, имеющих материальную природу и поддающихся процедурам верификации. Историк мог оспорить интерпретацию, но сам источник как объект существовал, и с ним можно было работать. Цифровая среда переворачивает известные условия работы с источниками информации и лишает опоры: данные утрачивают материальность и аутентичность, граница между подлинным свидетельством и алгоритмической симуляцией стирается, значит, понятия «факт» и «истина» входят в полосу кризиса. Они не перестают существовать, но требуют новых подходов к работе с информацией. Именно переход от линейной, материально обоснованной эпистемологии к нелинейной, симуляционной реальности станет предметом дальнейшего анализа.

Цифровая революция разрушает классические связи «автор ‒ источник», «исследователь ‒ источник». Данные, существующие в цифровой форме, нематериальны, они представляют собой последовательность кодов, которая может быть бесконечно копирована, передана и модифицирована без каких-либо следов вмешательства. Если подлинность аналогового документа устанавливалась через его уникальные физические характеристики, то цифровой объект не имеет «оригинала» – любая копия тождественна другой. Как замечает исследователь цифровой культуры Лев Манович: «Цифровой объект не хранится, а каждый раз воспроизводится заново в момент обращения к нему» (Манович, 2018: 78). Более того, генеративные нейросети создают новый тип «источников» – объекты, у которых никогда не было материального прототипа. Например, это может быть сгенерированное изображение исторической личности или дневниковая запись государственного деятеля, которые могут выглядеть довольно убедительно, но не иметь связи с реальным прошлым, а лишь являться результатом обобщения огромных данных, заложенных в нейросеть. Сложно назвать подобный объект подделкой – подделка все же имитирует оригинал, здесь же его не существует изначально.

Теория Ж. Бодрийяра находит отражение в работе «Симулякры и симуляция», где вводится термин «гиперреальность» – состояние, при котором знак больше не отсылает к реальности, а заменяет ее собой. Автор описывает процесс замещения реальности ее знаками как последовательную смену четырех стадий (Бодрийяр, 2013: 23).

Первая стадия – отражение реальности, где знак ‒ точная копия реального объекта. Это может быть, например, фотография подлинной археологической находки, сделанная для архива.

Вторая стадия ‒ маскировка и искажение реальности. К примеру, отретушированная фотография того же артефакта, где убраны детали или изменен текст.

Третья стадия ‒ маскировка отсутствия реальности. Знак создает иллюзию, что реально существует, скрывая неимение оригинала. Это может быть виртуальная 3D-реконструкция древнего города, которого никогда не было в действительности.

Наконец, четвертая стадия – чистая симуляция, где знак утрачивает всякую связь с реальностью, отражая «гиперреальность». Сюда можно отнести объекты, сгенерированные с помощью искусственного интеллекта (ИИ). Например, созданный нейросетью «дневник средневекового монаха», у которого никогда не было оригинала, но его трудно отличить от подлинного прототипа.

На третьей стадии в информационном пространстве начинают «циркулировать» факты, основанные на несуществующих источниках, но убедительно оформленные. На четвертой ‒ мир AI-генерации создает «древнюю рукопись» или «фотографию XIX века», которые не только не имеют оригинала, но и изначально лишены материального прототипа. В такой ситуации неизбежно трансформируется понятие «историческая истина». Если источник может быть сгенерирован «из пустоты», а факт утрачивает эмпирическую опору, то классическое понимание истины как соответствия знания реальности (корреспондентская теория) теряет свою применимость. Как отмечал еще Аристотель в «Метафизике»: «Сказать о существующем, что оно не существует, есть ложь; сказать же, что существующее существует, есть истина» (Аристотель, 1976: 141). В то же время Бодрийяр утверждал: «Симулякр ‒ это не то, что скрывает истину – это истина, которая скрывает, что ее не существует» (Бодрийяр, 2013: 16). Иначе говоря, симулякр не является подделкой или ложью, потому что у лжи есть оригинальный источник, который можно исказить; симулякр создает пространство, в котором вопрос «правда или ложь?» становится бессмысленным, остается только вопрос «убедительно или нет?». Для исторического познания это означает, что традиционные процедуры верификации должны быть дополнены принципиально новыми подходами, учитывающими природу цифровых симулякров.

Трансформация восприятия времени и причинности . Определяя метаморфозы, происходящие с категориями «факт» и «истина», стоит также сказать о том, как меняется восприятие времени в эпоху цифровизации. Французский философ Поль Рикёр в своей работе «Время и рассказ» (Рикёр, 1998) выявил, что именно нарратив (повествование) является основным способом осмысления времени человеком. Мы не просто живем во времени – мы рассказываем о нем, и через рассказ время приобретает смысл. История как наука и сфера образования всегда была особым видом рассказа, соединяющим разрозненные события в связное повествование (Рикёр, 1998: 109). Автор выделяет три стадии мимесиса (подражания), через которые событие становится частью осмысленного исторического опыта (Рикёр, 1998: 109‒111).

Первый этап ‒ мимесис-1 (пред-понимание), на котором у субъекта познания уже есть базовый набор представлений о том, как устроен мир. Он знает, что такое причина и следствие, чем отличается событие от процесса и в чем разница между добром и злом. Это своего рода «жизненный мир» читателя: если человек уже знаком с клишированным образом рыцаря из фильмов и книг, ему будет значительно легче понять данный образ применительно к средневековой истории.

Второй этап – мимесис-2 (конфигурация) – это ядро исторического познания. Например, автор учебника по истории отбирает разрозненные события, даты, имена, документы и конфигурирует их в осмысленный рассказ с началом, серединой и концом. Также поступает преподаватель, когда готовит материалы к уроку, формируя его содержание.

Третий этап ‒ мимесис-3 (реконфигурация), на котором рассказ встречается с читателем. Субъект познания воспринимает готовый материал, и этот процесс меняет его восприятие мира. Читателю достаточно усвоить и сделать историю частью собственного опыта, представлений о прошлом и будущем.

Цифровая среда преобразует эту модель. Гипертекст, базы данных, интерактивные карты, AI-генерируемые нарративы предлагают пользователю нелинейную навигацию по историческому материалу (Koenitz, 2010: 177). События связываются не хронологией, а тегами, персонажами, темами. Историческое время перестает быть «дорогой» и превращается в «сеть», где можно перемещаться в любом направлении. Цифровые форматы возвращают нас к состоянию хроники (разрозненных событий, мимесис-1), но не предлагают готового сюжета. Конструирование информации теперь вынужден осуществлять сам пользователь. Именно он решает, какие события сопоставлять и связывать, какие причинно-следственные линии выстроить, какую интерпретацию считать верной. Это можно назвать «игрой» – процессом, в котором субъект познания или исследователь становится не потребителем, а потенциальным соавтором исторического рассказа.

Однако отсутствие готового нарратива создает серьезную проблему. Если у исследователя нет навыков критического мышления и работы с информацией, он оказывается неспособен выстроить логичное и достоверное повествование из многообразия данных. Это состояние можно назвать нарративной аномией (по аналогии с понятием аномии, введенным Э. Дюркгеймом – состоянием общества, характеризующимся распадом, дезинтеграцией и отсутствием четкой системы норм и ценностей) (Дюркгейм, 1998: 15). В информационном потоке, где каждый фрагмент может быть правдой, ложью, симулякром или чьей-то интерпретацией, ученик либо теряется, либо выбирает первый попавшийся связный нарратив, часто примитивный и мифологизированный (Аникина, 2020: 11). Как показывают исследования А.Б. Аникиной, именно в ситуации информационной нестабильности мифологические и псевдоисторические нарративы получают преимущество перед научными, потому что они предлагают простые и эмоционально убедительные объяснения сложных тем (Аникина, 2020: 13).

В дополнение к теме кризиса «линейности» для исторического сознания уместно обратиться к философии времени Мартина Хайдеггера, которая дополняет концепцию П. Рикёра. В своей работе «Бытие и время» М. Хайдеггер противопоставляет подлинное и неподлинное переживание времени. Неподлинное время – это время «исчисляемое», последовательность часов, календарей и бесконечных «сейчас-моментов», лишенная экзистенциального измерения. Подлинное время, напротив, есть «бытие-к-смерти» ‒ время, которое человек осознает как конечное и относится к нему как к ценности (Хайдеггер, 2020: 42‒43). Только через осознание конечности мы можем собрать свою жизнь в связную историю (Хайдеггер, 2020: 263‒264). В цифровой среде неподлинное время выражается в клиповом потреблении исторического контента: коротких видео, вырывающих факты из контекста, мемах и ярких картинках, сменяющих друг друга в бесконечной ленте. Все это лишь иллюзия приобщения к истории. Здесь не формируется связная историческая картина мира, поскольку события существуют как изолированные «сейчас-моменты», не связанные друг с другом причинно-следственными отношениями.

Однако описанная ситуация содержит не только риски, но и значительные возможности для трансформации исторического сознания. Если изначально человек был обречен на усвоение готовых нарративов, то цифровая среда открывает пространство для принципиально иного способа взаимодействия с прошлым. Хаос разрозненных данных, возвращающий нас к состоянию хроники, требует самостоятельного конструирования смыслов, что означает отход от модели пассивного потребления истории к модели активного формирования исторической картины мира (Суханова, 2025: 34). Именно в этом направлении лежит потенциал цифровых инструментов: интерактивные карты позволяют выстраивать пространственно-временные связи, базы данных дают доступ к множеству источников для сравнения, а AI-инструменты, создавая альтернативные версии событий, провоцируют критическую рефлексию.

Изменение субъекта познания . Анализ кризиса исторического факта и нарратива был бы неполным без обращения к изменениям, происходящим с самим субъектом познания. Для этого стоит обратиться к работам Ш. Тёркл, которые дадут возможность понять, как цифровая среда меняет самого человека.

Центральный тезис Ш. Тёркл озвучивает проблемную ситуацию: «Никогда еще люди не были так связаны технически и так одиноки эмоционально» (Turkle, 2011: 11). Мы постоянно находимся на связи – в мессенджерах, социальных сетях, через видеоконференции, однако качество этой связи отличается от живого общения. Знакомая ситуация: компания людей находится за общим столом, но каждый поглощен своим смартфоном. Физически они рядом, но психологически – каждый погружен в свою виртуальную среду (Turkle, 2011: 19).

Данный феномен крайне важен для исторического образования, ведь традиционно урок истории строился как живой диалог, где через рассказ учителя и совместное обсуждение рождался осмысленный образ прошлого. Сегодня же преподаватель сталкивается с классом, где ученики физически присутствуют, но ментально находятся в совершенно ином пространстве. Также привычка к многозадачности обусловливает то, что обучающиеся быстро «сканируют» информацию, утрачивая при этом способность глубоко в нее погрузиться. Они полагают, что могут одновременно слушать педагога и переписываться в чате, но когнитивные исследования показывают обратное: мозг не обрабатывает несколько потоков информации качественно, он лишь быстро переключается между ними, теряя глубину понимания (Mittelstädt et al., 2024: 1738). В результате совместное обсуждение истории подменяется индивидуальным потреблением контента; история становится очередным потоком данных, который можно пролистать.

В более ранней работе «Жизнь на экране» Ш. Тёркл исследовала, как цифровые среды позволяют человеку создавать множественные версии самого себя (Turkle, 1995: 178). В традиционном понимании, восходящем к Э. Эриксону, идентичность определялась как «осознание индивидом непрерывности и тождественности собственной личности во времени» (Эриксон, 1996: 25–30). Цифровая среда предлагает иную модель: человек конструирует различные «я» для разных цифровых платформ и ресурсов. С одной стороны, это возможность экспериментировать с идентичностью, что может быть особенно полезно для подростков, которые ищут себя. Для них виртуальное пространство зачастую становится безопасным местом, где можно попробовать разные роли без серьезных последствий. С другой стороны, множественность идентичностей несет риск распада устойчивого «я». Если человек привык воспринимать собственное самосознание как изменчивый, конструируемый проект, то он с трудом осознает историческую идентичность – принадлежность к культуре, народу, традиции, которая складывалась веками и не может быть отредактирована. Для истории характерна устойчивость, признание непрерывности времени – того, что цифровой опыт современного субъекта познания систематически стирает.

Заключение . Проведенный анализ позволяет отметить три ключевых философско-антропологических вызова, которые цифровизация создает для исторического сознания.

Первый вызов связан с преображением исторического источника и, как следствие, с девальвацией понятий «факт» и «истина». Утрата материальности, стирание границы между подлинным свидетельством и алгоритмической симуляцией, появление источников, у которых никогда не было оригинала, – все это можно описать как вхождение исторического познания в период «гиперреальности». В этой реальности источник перестает быть «следом» прошлого и становится знаком, ценность которого определяется не достоверностью, а убедительностью и виральностью.

Второй вызов определяется трансформацией восприятия времени и причинности. Опираясь на концепцию трех стадий мимесиса П. Рикёра, было показано, как цифровая среда разрушает классическую нарративную модель истории.

Человек больше не получает готового, сконфигурированного рассказа. Теперь он постоянно находится перед набором хаотичных данных и должен самостоятельно формировать их смыслы. Отсутствие навыков такой работы с информацией ведет к нарративной аномии – неспособности выстроить связную и достоверную картину прошлого, что вынуждает выбирать самый примитивный вариант истории. Это можно также дополнить теорией М. Хайдеггера, где данный риск соотносится с усилением «неподлинного» переживания исторического времени; прошлое превращается в бессвязную последовательность «сейчас-моментов».

Третий вызов проистекает из изменения самого субъекта познания. Анализ работ Ш. Тёркл позволяет сделать вывод о необходимости преобразования образовательной среды, в которой воспитываются исследователи. Подобное пространство должно стать местом подлинного диалога, где обучающиеся учатся слушать друг друга, реагировать на живую речь, спорить, задавать вопросы, а их целью становится совместный поиск истины. Именно через диалог возможно формирование исторического мышления, требующего не механического запоминания дат, а понимания мотивов, контекстов и сложных причинно-следственных связей. Кроме того, работа с историческими источниками позволит показать ученику, что у человека есть не только то, что он сам сконструировал, но и то, что дано ему культурой, языком и прошлым его народа.

Все три вызова, будучи тесно связанными друг с другом, формируют обозначенный выше кризис исторического сознания. Тем не менее цифровая среда может нести в себе не только риски, но и потенциал для новой, более сложной формы исторической рефлексии. Широкий массив данных позволяет самостоятельно конструировать историческую картину мира, используя навыки критического мышления. Это побуждает современного человека к развитию способности навигации в мире симулякров, различения и реконструкции данных, рефлексии и ответственного отношения к прошлому. Таким образом, вопрос о трансформации исторического сознания в эпоху цифровизации переходит из эпистемологической плоскости в антропологическую и экзистенциальную. Цифровизация меняет самого человека и его связь с прошлым, поэтому главным вызовом становится его способность оставаться историческим существом.