Образ императора Николая I: взгляд французских современников

E-mail:                 ORCID:

Dr. Hab. (History), professor, the Department of General History of the Institute of Social Sciences, Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration; leading researcher, MGIMO University.

E-mail:                 ORCID:

Ccc)

BY-NC

Вступление

Эпоха правления императора Николая Павловича стала важнейшей вехой в истории развития не только России, но и всей Европы. Это было время небывалого престижа и влияния Российской империи, закрепленного по окончании Наполеоновских войн на Венском конгрессе. Россия являлась полноправной участницей «европейского концерта», была не просто великой державой наравне с Великобританией, Францией, Австрийской империей и Пруссией, но во многом задавала тон в пентархии. Император Николай I, вступивший на престол в 1825 г., продолжил политику своего венценосного брата Александра I. Однако могущество России вызывало не только уважение, но и зависть, — неслучайно тема «русской угрозы» стала активно муссироваться в европейской прессе и публицистике сразу по окончании Наполеоновских войн. После Июльской революции 1830 г. и особенно после польского восстания 1830 г. и его подавления европейские политики и пропагандисты создавали крайне неприглядный образ России как самодержавной деспотичной страны, представляющей угрозу европейским либеральным ценностям, а термин «русофобия» уже в 1836 г. был введен в оборот самими англичанами1.

С другой стороны, на императора Николая Павловича Июльская революция и восшествие на французский престол «короля-баррикад» Луи-Филиппа Орлеанского произвели глубочайшее впечатление. Убежденный защитник принципа легитимизма, на первых порах он был готов организовать вооруженную интервенцию во Францию с целью восстановления власти Карла Х, а потом и в Бельгию, после произошедшей там революции. Признав в итоге новый французский режим и отказавшись от идеи военной помощи нидерландскому королю, император Николай отныне стремился ограничивать контакты с Францией, которую он считал, не без оснований, рассадником революционной заразы. Соответственно, паспорта для путешествия во Францию нашим соотечественникам выдавались неохотно, а французам было непросто оказаться в России. Однако это не означало, что связи были прерваны.

Поскольку путешествия среди элиты в ту пору были весьма популярны, особенно с учетом налаженного пароходного сообщения, французов, оказавшихся в нашей стране, было немало, и многие из них оставили свои впечатления. Более того, ограничения только стимулировали интерес к России и русской теме, и о нашей стране писали даже те, кто не совершал реального визита в Россию, а описывал свой воображаемый или философский вояж, не покидая парижского кабинета. Безусловно, в центре внимания авторов была персона Николая I, и это закономерно: для иностранцев Россия отождествлялась с императором, а образ страны персонифицировался в образе ее государя.

В рамках небольшой статьи трудно охватить многочисленные работы французских авторов, посвященные России, поэтому остановимся лишь на некоторых сочинениях, написанных дипломатами, путешественниками, художниками, оказавшимися в нашей стране, в том числе по личному приглашению государя, французами, долгое время проживавшими в России и совершавшими краткий визит, а также теми, кто никогда не посещал Российской империи. Это были люди разных политических пристрастий: легитимисты, то есть сторонники свергнутой династии Карла Х, либералы-орлеанисты, сторонники короля Луи-Филиппа Орлеанского, бонапартисты, политически нейтральные французы, — тем интереснее сравнить их восприятие.

Основная часть

Облик и характер государя

Многие из путешественников, посетивших нашу страну, были лично представле ны императору Николаю Павлович у. Например, таков был маркиз Астольф де Кюстин

(1790–1857), приезжавший в Россию в 1839 г. и в 1843 г. опубликовавший, пожалуй, самую скандально известную работу о нашей стране — «Россия в 1839 году». Кюсти-ну государь благоприятствовал, именно он порекомендовал ему посетить Ярославль, Нижний Новгород и Москву, подчеркивая, что Петербург — это не Россия, а потом, после выхода книги, сожалел, что «потворствовал этому негодяю». Известный художник Орас Верне (1789–1863), главный батальный живописец короля Луи-Филиппа и при этом убежденный бонапартист, дважды бывал в России по личному приглашению императора Николая, в 1836 и 1842–1843 гг., и создал блестящую галерею образов императорской России. Художнику была оказана исключительная честь: ему было предложено сопровождать императора в путешествии по России. Посол Франции в России в 1835–1841 гг. барон Проспер де Барант (1782–1866) часто встречался с государем по долгу дипломатической службы. Легитимист виконт Виктор д’Арленкур (1788–1856), оказавшийся в России в 1842 г., также имел опыт общения с императорской семьей и присутствовал на летнем празднике в Петергофе. Филолог Шарль де Сен-Жюльен (1802–1869) много лет прослужил в России, однако неизвестно, встречался ли он с государем, как и виконт Поль же Жюльвекур (1807–1845), проживавший некоторое время в России, и Жермен де Ланьи, автор книги «Кнут и русские». А вот Фредерик Лакруа (1811 или 1812–1863), никогда не бывавший в России, судил об импе- раторе как истинный знаток Российской империи.

Итак, для французов было очевидно, что все нити управления сосредотачивались в руках императора Николая I, олицетворявшего самодержавие как таковое. Так, маркиз де Кюстин, будучи представлен, наряду с другими лицами, императору, заметил: «Все чувствовали, что императору довольно одного слова, одного взгляда, чтобы составить определенное мнение о каждом из гостей, а мнение императора — это мнение всех его подданных»2. Барон Проспер де Барант, едва оказавшись в России, очень быстро уловил эту особенность российской политики. Характеризуя личность генерал-фельдмаршала И. Ф. Паскевича и отдавая должное его заслугам, он подчеркивал: «Это, без сомнения, достойный генерал, но ему, как и всякому другому в России, не дозволено быть политическим деятелем. Его поведение и даже его мысль — это пас-

Царскосельская карусель. Групповой портрет семьи императора Николая I во время костюмированного празднества в Царском Селе 23 мая 1842 г.

Худ. О. Верне, 1842 г.

сивное повиновение; ему незачем давать совет своему суверену, если он не совпадает с его настроениями и наклонностями»3.

Для легитимиста д’Арленкура, отправившегося в путешествие в Россию за Полярной звездой и так и назвавшего свою работу, император Николай являлся воплощением добродетелей. Его характер Арленкур объяснял через отношение к другим людям. Например, однажды государь пришел навестить тяжело заболевшего шефа III Отделения графа А. Х. Бенкендорфа. «Друг мой, — сказал ему император, протягивая руку к окну, перед которым была огромная толпа, которой не терпелось узнать новости о состоянии здоровья Бенкендорфа, — вот истинное признание твоих заслуг, и это гораздо больше того, что я могу тебе дать». Или, например, Арленкур рассказывал, как какой-то министр заставил слишком долго ждать в своей приемной почетного члена Императорской Академии наук физика Георга Фридриха Паррота. «Завтра ты извинишься перед прославленным академиком, потому что можно найти с дюжину таких людей, как ты и я, и только одного такого, как он», — сказал министру государь4.

Все путешественники подчеркивали предельную вежливость и любезность государя в общении. Художник Орас Верне откровенно восхищался Николаем Павловичем, именуя его «великим человеком». О пребывании Верне в России мы можем судить по его письмам супруге Луизе, которые, очевидно, предназначались не только ей, но и французским и даже русским властям (с учетом того, что король Луи-Филипп поручил Верне неофициальную дипломатическую миссию, а переписка подвергалась перлюстрации). Художник писал жене: «Сам император, как всегда, являет собой образец совершенной красоты. Что я сделал для него? Пока еще совсем ничего, а он, тем не менее, обходится со мной так, словно сам обязан мне, да еще и почитает меня равным среди всех окружающих его персон!.. я испытываю к нему чувство почтительного восхищения»5.

Французы, даже писавшие пасквили о России, прекрасно понимали, что императора Николая в Европе плохо знали, в основном — на уровне слухов и домыслов. Верне отмечал: «…Еще раз повторю свое давнее убеждение: Европа глубоко заблуждается относительно характера его Величества»6. Он хотел составить свое впечатление о России, правилах, порядках, принципах управления и донести эту информацию до своих соотечественников: «Как я уже писал, мне довелось увидеть здесь удивительные вещи, о которых во Франции не имеют ни малейшего представления»7.

Однако зачастую иностранцы и не стремились к истинному познанию России; напротив, они хотели лишь удостовериться в правильности сформировавшихся мифов и представлений о России, а все, что не укладывалось в схему, не считали нужным замечать. Кюстин в своей книге привел очень точное наблюдение императрицы Александры Федоровны, заметившей в разговоре с ним: «Если мы вам понравимся, вы скажете об этом, но напрасно: вам не поверят; нас знают очень мало и не хотят узнать лучше»8.

Авторы, симпатизировавшие России, описывали императора Николая с большим уважением, и это логично. Но даже те, кто задался целью заклеймить Россию, в итоге создавали парадный портрет государя. Так, маркиз де Кюстин, представивший крайне неприглядный и даже отталкивающий образ России, лично к Николаю Павловичу испытывал неизменное уважение и даже сочувствие: «Как бы там ни было, удивительная судьба российского императора внушает мне живой интерес и вызывает сочувствие: как не посочувствовать этому прославленному изгою»9. Причем этот «сочувственный интерес» он подчеркивал с завидной регулярностью: «Я не могу не питать сочувственного интереса к человеку, которого страшится весь мир и который по этой

Николай I христосуется с ребенком. Иллюстрация из английского издания книги Жермена де Ланьи (1854)

причине заслуживает еще большего сострадания»10.

В 1853 г., в год начала Крымской войны, француз Жермен де Ланьи опубликовал книгу с говорящим названием: «Кнут и русские. Нравы и устройство России». Кнут для него — квинтэссенция самодержавия. Однако если Россия — царство кнута, то император должен являться персонификацией деспотичной и грубой силы. Между тем ничего подобного в тексте де Ланьи мы не находим, даже наоборот. «Император Николай, безусловно, самый достойный человек в своей империи, равно как самый красивый, самый справедливый, самый гуманный и самый просвещенный. Он внушает уважение и почтение всем, кто его окружает или имеет счастье к нему приблизиться, не столько из-за преклонения перед священной властью, сколько из-за его редких и великих качеств»11, — писал де Ланьи.

Николай Павлович в интерпретации Жермена де Ланьи — не только образцовый правитель, но и образцовый семьянин, и мы знаем, что император сознательно конструировал этот образ: «Как друг, как отец, как супруг — он самая совершенная модель всех домашних до-бродетелей»12. «Когда человек становится императором, все почтительно перед ним склоняются; когда он становится человеком, то это буржуа в своей самой наглядной простоте; это всегда доброжелательный друг»13. Вряд ли, конечно, Николай Павлович, как король Луи-Филипп Орлеанский, был буржуа, но, как и его французский коллега, он умел нравиться и был прекрасным актером.

Настоящим виртуозом переобувания в воздухе, создававшим о России работы на любой вкус, был французский путешественник и естествоиспытатель Луи-Антуан Леузон Ле Дюк (1815–1889), известный тем, что именно ему французские власти поручили привезти из России камень для саркофага Наполеона. Об этой экспедиции в 1853 г. французский путешественник написал сочинение без какой-либо политической окраски. Однако в это же самое время, а это были годы Крымской войны, он, как настоящий боевой пропагандист, обратил свое перо против России, как, например, в работе «Русский вопрос». При этом тогда же он опубликовал работу «Современная Россия» (первое издание — 1853, второе — 1854 г.), в которой создал совершенно иной образ России и ее императора. Государя французский путешественник, по его словам, впервые увидел на балу в Дворянском собрании и был поражен им: «Император Николай, вне всякого сомнения, самый красивый мужчина в своей империи, может быть, и в Европе. Он подобен, как отмечал один писатель, одновременно Аполлону и Юпитеру»14. По словам Леузон Ле Дюка, чтобы черты императора проявились полностью, его надо увидеть на военном параде или в ходе религиозной церемонии: тогда перед вами предстанет «идеальный самодержец»15.

На страницах своей книги Леузон Ле Дюк, как и многие его соотечественники, приводит интересные истории, или анекдоты из жизни государя, причем весьма доброжелательные. Например, он рассказывает такой случай. Император Николай, как известно, не курил сам и не выносил, чтобы курили в его присутствии, а на улицах курить было запрещено. Однажды император, прогуливаясь по Петербургу, как он любил, инкогнито, увидел, что из одного ресторана на Большой Морской вышел одетый по последней парижской моде господин, куривший сигару. Николай подошел к нему и вежливо сказал: «Вы знаете, что в Петербурге на улицах курить запрещено?» Тот поблагодарил, не догадываясь, кто перед ним,

Портрет императора Николая I из книги Фредерика Лакруа «Тайны России» (1845)

и готов был уже погасить сигару, как император продолжил: «Пока Вы со мной, Вы находитесь под моей защитой и Вам ничего не грозит». Иностранец ответил о своей наслышанности, что в России все делается по протекции, на что государь возразил:

дело не в протекции, а в желании лучше узнать человека, с которым планируют иметь дела. Так, разговаривая, они шли по улице, и вдруг иностранец начал замечать в витринах магазинов эстампы и картины с изображением императора. Сначала он подумал, что его случайный попутчик просто похож на Николая, но когда прохожие на улице стали вежливо раскланиваться, а в самом конце Морской улицы, в одной из витрин, он увидел портрет императора в полный рост, то понял, кто был его собеседником. «— Неужели я имел честь говорить с его величеством императором Николаем?! — воскликнул потрясенный собеседник. — Так и есть, — ответил Николай, но не переживайте <…>. Я всего лишь призываю Вас в следующий раз быть осторожнее с сигарой, поскольку император Николай не всегда сможет Вам покровительствовать». Вернувшись во дворец, император приказал начальнику полиции оказывать этому французу всяческое содействие. Когда спустя несколько недель француз, после успешно проведенных переговоров, покидал Петербург, он везде прославлял имя «своего друга императора Николая»16. Что характерно, Леузон Ле Дюк даже не обмолвился об умении русских пускать пыль в глаза, особенно иностранцам, о чем так любили рассуждать иностранные авторы17.

А вот кто не пощадил императора, так это Фредерик Лакруа, никогда не бывавший в России, но в 1845 г. опубликовавший книгу под названием «Тайны России». Автор задался амбициозной целью: перещеголять в деле очернения России даже маркиза де Кюстина и опорочить самого императора. Все «тайны» он раскрывает буквально с первых страниц, анализируя все происходящее в России исключительно через призму «деспотизма». Известно, что императора Александра называли «двуликим Янусом». По мнению же Лакруа, именно в императоре Николае уживались два человека: «Когда он действует как политик — это деспот, часто тиран, всегда грозный и ужасный господин. Ему никто и ничто не смеет сопротивляться, он не имеет жалости к тому, что или кто может бросить тень на его власть. В целом ему присуща суровость, порой переходящая в варварство. Но едва он возвращается в частную жизнь, как вновь становится человеком, и делает это весьма охотно. Тогда перед нами любящий и привязанный к детям отец семьи, добрый и преданный друг, если, конечно, самодержец может быть другом»18.

Лакруа попытался проникнуть и в повседневную жизнь Николая, узнать его привычки: «Император Николай имеет страсть к деталям. Он занимается всем, он все контролирует, он прочитывает все решения гражданских судов, чтобы их изменить или реформировать; он в курсе всего, что происходит в его империи; все, что происходит в политической или административной сфере, находится в зоне его пристального внимания». Однако, по словам Лакруа, все это лишь «деятельность котелка, потихоньку время от времени выделяющего пар. Есть в этом самодержце что-то от сержанта-кормчего и бухгалтера»19.

Не забывает Лакруа и о таком важном вопросе, как наследственность. Отмечая, что у Николая нет той эксцентричности, которая отличает многих членов его семьи, он в то же время допускает, что со временем все может измениться: «Павел, его отец, был сумасшедшим; Александр, его брат, умер в весьма необычном духовном состоянии; Константин, его другой брат, всегда демонстрировал симптомы расстройства мозга. Николай, с его неустойчивым характером, с черствостью его языка и политических действий, с его абсурдной ненавистью к реформам и инновациям, рано или поздно придет к такому интеллектуальному состоянию, которое, не будучи безумием, будет, несомненно, настоящей немощью»20.

Николай I — Петр Великий

Многие путешественники, особенно не такие желчные, как Лакруа, отмечали сходство Николая I с Петром Великим. Так, Ш. де Сен-Жюльен именовал Николая «достойным последователем» Петра Великого, который, как и Петр, «не имел времени быть царем-бездельником»21. При этом автор подчеркивал, что Николай наследовал только положительные качества

«Кнут и русские» Жермена де Ланьи (1853)

Петра I: «Он имеет силу воли,

твердость принципов, моральную мощь своего предка, но у него нет жестокости его характера. Его боятся и любят, особенно народ, который очень редко ошибается в своих чувствах по отношению к тому, кто им управляет»22.

Жермен де Ланьи, именуя Россию «царством кнута», также считал Николая достойным продолжателем дела Петра, на которого он, по его словам, был очень похож своим неизбывным трудолюбием и энергией: «Здоровья крепкого и железной энергии, невероятной трудоспособности, он утомляет своих министров и секретарей работой. Все свое время и все свои силы он отдает управлению своей обширной империей, он всегда первым встает и последним ложится»23. «Армия, финансы, морской флот, торговля, сельское хозяйство, — он за всем наблюдает, будучи предельно ответственным и честным»24. Единственное, что ему не под силу — это «продажность, от которой страдает империя». Тут, по словам де Ланьи, «его власть бессильна»25.

Леузон Ле Дюк сравнивал Николая Павловича не только с Петром, но и с другими российскими правителями, отмечая, что Николай вобрал в себе черты всех своих предшественников, но превзошел их в хитрости. Царя он описывал жестоким и беспощадным в духе Ивана IV и Петра I, однако считал его более хладнокровным: сам головы топором Николай уже не рубил, но жизнь человеческую абсолютно не ценил26.

Оценка самодержавной власти

Безусловно, все авторы в качестве главной особенности политической системы России отмечали самодержавный характер власти, однако оценивали это по-разному. Если для одних самодержавие — это апофеоз восточной деспотии и антипод западным свободам, то для других абсолютная власть — единственно подходящая для России политическая модель, носящая к тому же патерналистский характер. Так, Ш. де Сен-Жюльен был убежден, что абсолютная власть в России направлена только во благо подданных; «она станет немощной, если захочет сделать зло»27. Это было связано, по мнению француза, даже не с моральными ограничителями, а с тем, что в России, как и в Европе, действовал фактор общественного мнения: «Злоупотребления властью возможны только во времена варварства или революционной диктатуры. Иван IV больше невозможен в наши дни в России, как невозможен Людовик IХ во Франции»28. Как видим, Сен-Жюльен был весьма далек от того, чтобы ассоциировать образ власти в России с «черным мифом» об Иване Грозном. Абсолютная власть, по его словам, персонифицировала «в своем отеческом действии все живые силы страны», отсюда «национальность абсолютной власти, то есть ее соответствие национальным интере-сам»29. От себя же отметим, что император Николай был, пожалуй, одним из самых национально-ориентированных правителей России.

Орас Верне, вовсе не идеализировавший политические порядки в России, подчеркивал: «Все, что делается без участия общественного мнения, а лишь по воле одного человека, прекрасно организовано. Армия, школы, больницы приведены в образцовый порядок, и в них даже видна некоторая роскошь»30, хотя, по его же словам, такой порядок наблюдался далеко не везде. Однако, отмечал Верне, если «во Франции все зависит от совокупности желаний всех, то здесь все направлено на исполнение воли одного человека, и невозможно, чтобы было как-то иначе, ведь Россия — это, так сказать, постепенно рассеивающийся хаос»31.

Наиболее четко идея о том, что Николай был не просто абсолютным монархом, а квинтэссенцией, альфой и омегой всего происходящего в России, была сформулирована маркизом де Кюстином: «Эта непрерывная царственность, которой все непрерывно поклоняются, была бы настоящей комедией, когда бы от этого всечасного представления не зависело существование шестидесяти миллионов человек, живущих потому только, что данный человек, на которого вы глядите и который держится как император, дозволяет им дышать и диктует, как должны они воспользоваться его

Тронное кресло Николая I из зала Общего собрания Правительствующего сената, 1834 г.

дозволением; это не что иное, как божественное право в применении к механизму общественной жизни…»32

Образ Николая как идеального правителя и абсолютного самодержца создал и Жермен де Ланьи, «главный специалист по кнуту»: «Он правит страной согласно только своим собственным намерениям, всегда сообразуясь только со своей собственной волей. Находиться под чьим-то влиянием было бы для него равнозначным отре-чению»33. Император — как Левиафан Гоббса, все нити и рычаги управления сходятся к нему, он обладает всей полнотой власти: «Религия, Бог, поп и закон персонифицируются в царе»34. «Указы, регламенты, решения, смертные приговоры, помилования, — все зависит от императорской воли»35.

Европейцы формировали представление о России как о восточном государстве, более того — как о восточной деспотии, полной противоположности западного свободного мира. Кюстин даже считал, что такой власти, какой располагал Николай, не было и у восточных правителей: «Сегодня нет на земле другого человека, наделенного подобной властью и пользующегося ею, — нет ни в Турции, ни даже в Китае»36. Оноре де Бальзак, оказавшийся в России «не вовремя», — он приехал сразу после публикации книги Кюстина, и вовсе отмечал, что «падишах Стамбула в сравнении с русским царем — простой супрефект»37.

Восточным государством именовал Россию и художник Орас Верне: «В сущности, разница между Россией и правлением Мехмет-Али38 не столь уж велика». Правда, это сходство он усматривал прежде всего не в деспотичности режимов, а в общих проблемах: «Здесь, как и в Египте, внутри всего — нарыв, который неизбежно прорвется»39.

Дипломат барон де Барант в своих оценках был более сдержан. Он отнюдь не считал Россию варварским, деспотичным государством, более того — подчеркивал общность путей развития России и Европы. В то же время он четко понимал, что Россия имела собственную специфику и ее нельзя было подгонять под западные стереотипы. Об этом он писал министру иностранных дел графу Л. де Моле 22 февраля 1838 г.: «Система управления и законы, действующие в [Российской империи], не могут сравниться с законами европейских государств. Их нужно рассматривать только применительно к русскому народу и к территории, на которой они действуют. Все и всегда там было отлично от того, что существует на Западе, и мы рискуем ничего не понять, если будем судить о русских по нашим меркам и представлениям»40.

Характеризуя состояние российской политической системы, Барант подчеркивал, что в России Николая I абсолютная власть не имела своим началом «персональные фантазии» суверена: «Очевидно, между государем и подданными существует негласный договор, основанный на убеждении, что власть должна служить общественному благу, действовать в соответствии с разумом и справедливостью». Россия, по словам дипломата, не являлась олицетворением «восточного деспотизма и варварства», «империей, подчиненной капризам своего господина», она прошла путь от «…абсолют-ной монархии, опирающейся на волю и страсти суверена», до монархии, внешне также абсолютной, но «…ощущающей свой долг по отношению к стране и использующей свою власть во имя общественного блага»41. Более того, Барант, убежденный противник неограниченной власти, сам факт существования абсолютной монархии признавал совершенно необходимым для России.

Жестокость и страх vs любовь

Общим местом как среди иностранцев, так и у русских «борцов с самодержавным режимом» стало представление о жестокости императора Николая Павловича. Верне писал: «Я отдаю ему справедливость — это человек необыкновенный, но все-таки еще далекий от совершенства. Он обладает всем, чтобы завоевать сердца людей независимых; но, когда у него есть хоть наималейшая власть, жестокость его такова, какой я не встречал ни у одного человека»42. Правда, отмечал Верне, «для поддержания всеобщего повиновения он и не может вести себя иначе». Художник связывал это с особенностями русского характера: «Русские во всех слоях общества настолько склонны к беспечности, что их можно сдерживать только страхом. Если русский не дрожит от страха — это самый никчемный человек в свете»43. Представляется, что вряд ли Верне, которого император буквально осыпал подарками

Сквозь строй, наказание палками. Иллюстрация из книги Фредерика Лакруа «Тайны России» (1845)

и наградами, испытал на себе «жестокость» государя, в данном случае он выступал как транслятор мифов.

Совсем иначе страх, присущий русским, трактовал Кюстин: «Страх в России замещает, то есть парализует, мысль; из власти одного этого чувства может родиться лишь видимость цивилизации; да простят меня близорукие законодатели, но страх никогда не станет душой правильно устроенного общества, это не порядок, это завеса, прикрывающая хаос, и ничего больше нет; там, где нет свободы, нет ни души, ни ис-тины»44. Кюстину, которому император оказал блестящий прием, тоже вряд ли довелось испытать страх перед государем, но в рамках сформировавшегося мифа о России он непременно должен был его испытывать. Как и пресловутый холод, как еще один неизменный атрибут России: Кюстин приехал в Россию в июле, когда, по его собственным словам, стояла «африканская жара», но при этом, как и полагается в России, его повсюду преследовал «инфернальный холод».

Жесткость Николая подмечал и барон де Барант, однако в целом образ его правления он оценивал весьма позитивно. Барон писал графу Луи де Моле 22 декабря 1838 г.: «Его повеления могут быть суровыми, его воля — абсолютной и слишком быстрой, но у него больше, чем у всех окружающих, стремления к порядку, желания справедливости, любви к стране. Эти чувства бывают у него иногда дурно направлены, в его действиях нет иногда зрелого размышления, и это придает часто его правлению тираничный вид… Но, взятое в целом, его управление внутренними делами продолжает увеличивать силу и процветание империи и благосостояние его подданных»45.

По словам Ж. де Ланьи, пресловутая жестокость Николая была оправдана дикостью народа: «Он понимает, что его народ, который он очень хорошо знает, совершенно не способен жить при режиме, находящемся в гармонии с евангельскими заповедями»46. Это общее место авторов, даже доброжелательных по отношению к России, хотя де Ланьи к таковым не относится: они оправдывают абсолютную власть, подчеркивая, что только таким образом можно управлять русскими: «Чтобы управлять таким народом, нужны кровавые и суровые законы, сеющие ужас в душах, поражающие всех, от малого до великого»47.

В то же время де Ланьи подчеркивал, что у властей не было особой нужды применять кнут — настолько народ был покорен и безропотен: «Приученный к покорности и ужасающему рабству, крестьянин совершенно безразличен ко всему, что его окружает. Управляющий его обкрадывает, хозяин, дабы удовлетворить свою похоть, забирает его дочь, а он благодарит его за честь, оказанную его семье»48.

Гораздо реже французские авторы ставили вопрос о том, не является ли источником народной покорности власти вызываемое ею не только чувство страха, но и любви и уважения. Так, Ш. де Сен-Жюльен был убежден, что русские, возможно, боялись императора Николая, но в то же время его любили и уважали. На страницах своей книги он привел много забавных случаев, связанных с императором. В частности, он рассказывал, что как-то на Невском проспекте, по которому любил прогуливаться государь, в толпе горожан он заметил своего любимого актера Верне из французской труппы Михайловского театра, который должен был в тот вечер играть на сцене. Император обратился к нему с несколькими любезными фразами, однако, когда он ушел, к несчастному Верне подошел городовой и отправил его в участок: горожанам было запрещено обращаться к Николаю с просьбами на улице. Напрасно Верне уверял, что государь сам к нему обратился, — полицейский был неумолим. В результате, когда вечером на спектакле царь не увидел своего любимого актера и когда выяснилось, что дома его тоже нет, он все понял. За Верне тут же отправились в полицию и доставили в царскую ложу театра. Государь, извинившись, сказал, что Верне может обратиться к нему с просьбой. Ответ Верне был не без патетики: тот лишь попросил государя впредь не заговаривать с ним на улице49.

Леузон Ле Дюк также отмечал, что в своей стране император Николай пользовался не просто колоссальным авторитетом среди своих подданных, — они его боготворили: «В глазах русского народа император — это не просто повелитель, это отец и Бог»50. Путешественник рассказывал, как однажды в дороге он остановился отдохнуть в крестьянском доме. Стены были увешаны картинками, на которых были изображены члены императорской семьи. Портрет императора был на почетном месте, в красном углу, рядом с иконами. И перед этим портретом, по словам француза, каждую субботу и по праздникам зажигали лампаду51. При этом, как и многие иностранцы, Леузон Ле Дюк писал, что в гневе Николай был страшен и никого не щадил: «Адмирал мог быть разжалован в матросы, генерал — в солдаты»52.

\ in \GE

ИТТОКЕЗДГЕ

EX KISS IE

M. CHARLES l»E SAINT-JULIEN

EX SI BE RIE

PARIS

«Живописное путешествие по России» Шарля де Сен-Жюльена (1854)

Храбрость императора Николая

Многие французские авторы отмечали личную храбрость императора Николая. По словам Леузон Ле Дюка, истинная храбрость Николая проявлялась в конкретных поступках. Так, сообщая о восстании декабристов и отмечая, что этот «бунт» не представлял серьезной опасности и рассеялся после нескольких ударов пушки, он подчеркивал, что нельзя утверждать, что мятеж не представлял угрозы для императора: «Если русским царям не стоит опасаться народного протеста, то они могут стать, как известно, жертвами дворцовых убийц. Но Николай вернулся во дворец: его твердая решительность, его высшая воля доминировали надо всеми: он победил. Разве это не храбрость?»53

Или, например, Леузон Ле Дюк рассказывал о мужестве императора Николая во время разразившейся в Петербурге эпидемии холеры и бунте на Сенной площади. Об этом же сообщал виконт Арленкур, и оба автора отмечали одно и то же: когда Николаю сообщили о бунте и он один на дрожках примчался на площадь, ему потребовалось только крикнуть разгневанной толпе, что они хотят погубить невиновных, а на самом деле холера послана за грехи, а потом громовым голосом рыкнуть: «На колени!», — как люди пали ниц54.

А вот Ф. Лакруа считал пресловутую храбрость Николая преувеличенной, полагая, что, например, в годы Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Николай продемонстрировал крайнюю нерешительность, и таково, утверждал он, мнение всех, кто за ним наблюдал в то время (что это за мнение — неизвестно, а вот то, что успехи России вызвали возмущение в той же Австрии, а у французов возник даже план сближения с Россией — хорошо известный факт). Или, например, Лакруа отмечал нерешительность императора в деле проведения реформ: едва заговорили о реформах, незначительно затрагивающих дворянские привилегии, как Николай тут же отказался от этих проектов55. Создается впечатление, что автор переносит на Николая I поведение французского короля Людовика XVI, который действительно не смог преодолеть сопротивление дворянства. Кроме того, совершенно непонятно, как такая нерешительность сочеталась с деспотизмом Николая.

Армия и военизированный характер власти

Большинство французских авторов отмечали пристрастие императора Николая к военному делу и подчеркивали военизированный характер власти. Так, Луи-Антуан Леузон Ле Дюк писал: «Невозможно сегодня представить самодержца иначе, как в военном мундире и с саблей в руке. Вот идеал!»56 Исходя из этого, он делал вывод о том, что в то время как все другие державы мечтали о мире, Россия только и делала, грезила войной и готовилась к ней57. В этом Леузон Ле Дюк не был оригинален: он транслировал идею о «русской угрозе» и тезисы из бывшего тогда популярным фальшивого «Завещания Петра Великого», текстом которого он завершал свои работы о России этого периода.

Орас Верне, отмечавший прогресс в развитии России, также подчеркивал военизированный характер преобразований: «Здесь свобода вводится через армию. Каждый солдат становится свободным человеком, а его дети получают образование и достигают унтер-офицерских чинов…»58

Для Ф. Лакруа страсть Николая к военному делу была чистым солдафонством: «Постоянное ношение униформы определяет его движения и придает особый характер жестам. Можно сказать, что он всегда под ружьем и никогда не снимает горжет. Это в высшей степени человек военный, при том, что в нем нет никакого военного благородства. Он, скорее, представляет собой типаж дисциплинированного солда-та»59. При этом Лакруа отмечал, что страсть к военному делу — это идея фикс, свойственная всем русским императорам, что, по его словам, было вполне закономерным: «В стране, где власть опирается исключительно на грубую силу, где все основано на армии, вполне логично, что монарх укрепляет институты, составляющие единственный фундамент его власти»60. Всей страной Николай управляет и командует, как солдатами на плацу, не имея никакого великодушия и снисхождения: «Во всех актах и действиях самодержца присутствует та холодность и надменность, которую он демонстрирует, выступая перед войском»61.

Эту же страсть к военному делу и военной форме подчеркивал и Леузон Ле Дюк, считая, что Николай унаследовал это от отца, императора Павла. Причем он полагал, что для Николая это не являлось какой-то прихотью: «У Николая армейские привычки — не обычное бахвальство. Он ведет суровый, будто походный образ жизни. <…> С самого утра, еще до рассвета, пока вся империя спит, император уже на ногах; накинув на плечи старую шинель, служащую ему домашним халатом, он готовит приказы, которые предстоит днем сообщить министрам. Он ест мало и просто, почти не пьет, спит, как и все русские, на матрасе из конского волоса. Он крайне трудолюбив: ничто

Походная кровать Николая I и шинель, которую он использовал вместо одеяла не делается в империи без его контроля и его инициативы. Если он ошибается, то это не его личная ошибка, а порочность его администрации и следствие фатального характера самодержавной власти»62.

Николай как актер

Современники Николая, в том числе и французы, зачастую считали его актером, скрывавшим свои истинные чувства и всегда игравшим роль. Именно это утверждал маркиз де Кюстин, может быть, тиражируя уже существовавшие стереотипы о византийской сущности российских государей. Он писал: «У него есть несколько масок, но нет лица. Вы ищете человека — и находите только Императора»63. «Видно, что император ни на мгновение не может забыть, кто он и какое внимание привлекает; он постоянно позирует и, следственно, никогда не бывает естественен, даже когда высказывается со всей откровенностью…»64

И при этом Николай, как полагал Кюстин, был удивительным прагматиком. Маркиз писал: «…его ум самый практический и ясный, какой только бывает на свете. Не думаю, чтобы сыскался сегодня второй государь, который бы так ненавидел ложь и так редко лгал, как этот император»65. Надо сказать, что Кюстин проявил известную наблюдательность: современные исследователи считают Николая I политиком рационального типа.

Если многие современники подмечали склонность Николая к театральности и театральным жестам, то Лакруа говорил о фальши: «Во всем облике этого государя есть ощущение чего-то искусственного, натянутого, ложного, или, скорее, педантичноофициального. Видно, что он всегда позирует, смотрит на себя со стороны; своим поведением, полным высокомерия и надменной гордости, пытается заставить других уважать и бояться себя»66.

Мнение заграницы

Французы, писавшие о Николае, неизменно подчеркивали, что для России было очень важным мнение иностранцев. Кюстин, назвавший Россию «царством фасадов», утверждал, что императора Николая и в целом русских преследовал призрак «злосчастного мнения Европы». Из-за этого, по словам маркиза, «…цивилизация сводится для них к какому-то более или менее ловко исполненному фокусу…»67 Кроме того, русские, да и сам император, по словам путешественников, любили пускать пыль в глаза иностранцам. Например, Ф. Лакруа сообщал, каким щедрым Николай мог быть по отношению к иностранцам. Так, он рассказывал, что «французский архитектор Монферран, давно обосновавшийся в России, получил от Николая 100 тыс. франков и пансион в 5 тыс. франков для создания Александрийской колонны. Инженер Шато, установивший в России две телеграфные линии, дневную и ночную, получил 200 тыс. франков за свои работы, да еще и содержание в размере 20 тыс. франков для жизни во Франции»68. Конечно, и Монферран, и Шато, и Верне получали вознаграждение за свои заслуги, а не по причине своего иностранного происхождения, но Лакруа представляет ситуацию таким образом, будто Николай проявлял благосклонность только по отношению к иностранцам.

При этом, по словам Лакруа, русские очень гордились «величественной манерой» действий императора по отношению к иностранцам: «Они перечисляют имена путешественников, радушно и гостеприимно принятых при дворе царя. А это означает, что Николай обладает замечательным талантом шарлатана и применяет его по отношению к любопытствующим, приезжающим в его империю. А те и не догадываются, что их попросту дурачат»69. Но, «когда ближе узнаешь Россию и ее государя, эти иллюзии рассеиваются, и глаза видят правду»70. Напомним, что Лакруа никогда в России не был, но «правду» о России узрел, не покидая Парижа.

Леузон Ле Дюк также отмечал, что император Николай, обладавший неограниченной властью, был очень чувствителен к тому, что о нем говорили и думали за границей. Он внимательно читал газеты, особенно французские, понимая, что, в отличие от книг, они мгновенно расходились в тысячах экземпляров. Лишь для одной книги Николай сделал исключение — «России в 1839 году» Астольфа де Кюстина, которая, по словам Леузон Ле Дюка, «поразила Николая в самое сердце, и эта рана еще долго будет кровоточить»71.

Заключение

Какие же выводы делали французы, на чьи мнения мы ссылались, относительно российской политической системы и перспектив развития России? Мнение Кюстина очень пессимистично: «Россия — это безжизненное тело, колосс, который существует за счет головы, но все члены которого изнемогают, равно лишенные силы!..»72 Он отказывал России в том, чтобы быть цивилизованным государством: «Их цивилизация — одна видимость; на деле же они безнадежно отстали от нас и, когда представится случай, жестоко отомстят нам за наше превосходство»73.

Щедро одаренный императором, художник Орас Верне покидал Россию с облегчением, воспроизводя в своих мыслях укоренившиеся клише: «О! Как жаль, что я не медведь! Эти существа знают свою страну и как в ней приспособиться: спят по полгода и сосут лапу, а живут только в остальные шесть месяцев. Но мы-то люди, и что нам здесь делать?»74 И далее совсем безнадежно восклицал, как и Кюстин: «Нет, нет и тысячу раз нет — никакой цивилизации никогда не будет в этом гнусном месте. Самое большее, она может некоторое время прикидываться, будто существует здесь»75.

Дипломат барон де Барант был, на первый взгляд, был более оптимистичным: «…значительная часть нации… еще

«Балалайка»

Поля де Жюльвекура (1837)

такая униженная и смиренная, заметно выросла в плане укрепления своего материального положения, приобщения к просвещению, осознанию своего достоинства. Она заслуживает лучшей доли и стремится к ней». Однако дальше оптимизма у него поубавилось: «…в это самое время правительство и часть высших слоев общества все больше и больше стремятся сохранить дистанцию и различия между собой и остальной страной. Они отказывают нации в правах, ставших справедливыми и законными. С помощью репрессивных мер они хотят сохранить тот порядок вещей, время которого уже прошло. Тем самым они готовят почву для революций. И чем больше эти революции будут сопряжены с изменениями не только власти, но и общества, тем более ужасными они будут»76.

Но были и другие взгляды. Уже тогда, в Николаевскую эпоху, были те, кто считал, что Россию ждет не просто великое будущее, но что именно из России придут те силы, которые в итоге вдохнут новую жизнь в клонившуюся к упадку Европу. Французский аристократ Поль де Жюльвекур, проживший семь лет в России и посвятившей нашей стране ряд работ, в своей книге «Балалайка» (1837) писал: «Сегодня европейцы запрашивают паспорта в Петербург и Москву. Рим и его былое величие их больше не интересует. Европейцы ищут свое будущее на берегах Невы»77.

Итак, мы рассмотрели лишь взгляды некоторых французских авторов, современников Николая Павловича, оставивших свои впечатления об императоре. Конечно, они воспроизводили мифы, конструируя либо «черную», либо «золотую» легенду. Но даже те, кто воспринимал резко критично политический режим России, не могли не отдать дань уважения силе и величию императора Николая. Однако сила вызывает не только уважение, но и страх, неслучайно в середине века императора Николая сравнивали с Наполеоном, — настолько влиятельной политической фигурой он был. Именно страх перед сильной Россией привел к тому, что «европейский концерт» развалился, а Россию сочли не гарантом европейского равновесия, а его угрозой.