Университет как дисциплинарное пространство: регламентация, адаптация и сопротивление (по материалам университетских уставов второй пол. XIX в.)

Университет в Российской империи ко второй половине XIX века стал не только «храмом науки», но и дисциплинарным пространством, где через мельчайшие детали повседневности формировался особый тип «благонадежного» студента. Однако любое давление рождает сопротивление. Навязанные сверху правила и постоянный надзор не столько искореняли вольнодумство и корпоративный дух, сколько вытесняли их в тень, порождая изощренные и разнообразные практики обхода запретов и формирования альтернативной, неофициальной университетской среды.

Некоторые аспекты данной темы нашли свое отражение в мемуарах современников, опубликованных в обобщающих трудах по истории Санкт-Петербургского, Московского и Томского университетов [1; 2; 11; 12]. Данное исследование ставит своей целью на конкретных примерах показать, как функционировала система повседневного контроля и как она же оспаривалась студенчеством. Сравнительный анализ двух разных моделей – столичного, на примере Санкт-Петербургского, и провинциального, на примере Томского университетов – позволяет выявить не только общие имперские нормы, но и специфику их адаптации в различных географических, социальных и административных контекстах. Основой для работы послужили официальные университетские уставы и правила для студентов, несколько раз переиздававшиеся за рассматриваемый период и пополняющиеся новыми более строгими правилами, а также мемуары выпускников, в совокупности раскрывающие многогранную картину сложных взаимоотношений между властью и учащейся молодежью в один из ключевых периодов российской истории.

Сравнение столичного и провинциального университетов позволяет уйти от стереотипного взгляда на имперскую политику как на единообразную. Оно выявляет, как общие правила по-разному преломлялись на местах, как удаленность от центра могла не только усиливать контроль, но и создавать пространство для большей сплоченности и автономии. Подобные работы актуальны в рамках исследований централизации и регионализации в образовательной политике.

Необходимо начать с того, что в рассматриваемый нами период само университетское пространство стало тщательно регламентированным. «Правила для студен

тов» [5], составленные на основе Устава 1863 года [10], запрещали любые несанкционированные собрания. Студентам не разрешалось устраивать сборища и сходки ни в университете, ни в его дворах. Это правило было связано с тем, что учащиеся отныне считались отдельными посетителями университета, поэтому действия, носящие корпоративный характер, будь то подача жалоб и прошений или вывешивание объявлений от лица студентов, запрещались. Курить разрешалось только в специально отведенных комнатах, но на крыльцах при входах в университет и во всех помещениях это строго воспрещалось.

Ключевым инструментом контроля было отслеживание присутствия учащихся. Эта обязанность ложилась на плечи инспектора и его помощников. Согласно заметкам студентов, контроль осуществлялся путем учета фуражек и одежды на именных вешалках студентов [1]. Это был простой и эффективный механизм: не явился на лекцию – твоя вешалка пустует, факт зафиксирован. Хотя конечно, студенты ухищрялись и обмануть служителей инспекции. Например, чтобы не попасться при пропуске лекции, студент мог попросить товарища повесить свое пальто на свою вешалку, благодаря чему представитель инспекции, осматривая вешалки с фамилиями учащихся во время занятий, отмечал студента как присутствующего [12]. Инспекция выполняла широкий круг обязанностей, касающихся не только политического сыска, но и учебно-воспитательной части, включая слежку за ношением формы и соблюдением времени возвращения в общежитие.

Академический процесс также стал полем для дисциплинирования учащихся. Правила требовали от студентов «приличия и почтительности». Категорически запрещалось любое выражение отношения к лектору: «Выражение одобрения или порицания на лекциях не допускается» [5]. Хотя трудно было бы сдержать своего восхищения или благодарности за продуктивно и интересно проведенное занятие. Так, произошло у студентов-первокурсников юридического факультета Санкт-Петербургского университета после прослушивание ими первой в их жизни лекции, прочтенной профессором П.Г. Ред-киным: «Когда профессор закончил, сложил в карман свою тетрадку и направился к двери, раздались шумные, единодушные рукоплескания всей аудитории [2, с. 89]. В связи с вышеобозначенным правилом, будучи хоть и очень польщенным, профессор должен был сделать замечания учащимся.

«Правилами для студентов от 1879 г.» подлежало запрету и литографирование лекций самими учащимися. Найденные же инспекцией литографированные тетради подлежали изъятию, а виновные студенты – взысканию [7]. Однако сами профессора могли составлять и издавать их в свет, выставляя на продажу наравне с другими печатными книгами. Такая практика быстро отучала студентов очно посещать и записывать лекции, потому что, как сообщали сами студенты, «всего за 3–4 рубля можно было иметь полный курс Дорна, Горчакова, Градовского» [2, с. 89]. Отныне учащиеся могли, не тратя время на лекции, научные пособия и специальную литературу, спокойно подготовиться и сдать предстоящие экзамены, что было, безусловно, удобно для студентов, но, к сожалению, снижало значимость лекционной системы преподавания.

Этим же актом были строго обозначены правила обращения между учащимися и служащими при университете. Например, Правила обязывали студентов вставать при входе в аудиторию инспектора или другого начальствующего лица, при встрече же с ними в коридоре следовало предоставить им свободный проход и оказывать знаки уважения. Можно предположить, что принятые нормы обращения существовали изначально в устной практике, но позже стали студентами игнорироваться, из-за этого было решено закрепить их в письменной форме. Что касается учебного процесса, то после начала лекций учащимся запрещалось входить в аудиторию, а на экзаменах отныне студенты должны были отвечать стоя, как в военных учебных заведениях. «Экзамены на- чинались в 7 ч. вечера и тянулись далеко за полночь, таким образом, каждому студенту приходилось отвечать около часа и притом стоя» [9, с. 419].

Контроль над студентами не заканчивался у ворот университета, вся их жизнь, пока они носили статус студента, была под контролем со стороны университетской администрации. Даже при поступлении от абитуриентов требовался не только аттестат зрелости, но и свидетельство об их благонадежности от местной полиции [8]. Инспекция строго следила за местом жительства учащихся: каждый прибывший студент был обязан явиться к проректору или инспектору для получения билета на жительство в университетском городе, а также вписать свое место жительства в специальную книгу, при переезде лично докладывать свой новый адрес. В обязанности инспектора также входило посещение студентов, в особенности живущих на квартирах не с родителями. Учащимся не разрешалось иметь в наличии или того хуже, приносить в университет, книги или сочинения, запрещенные цензурою, поэтому представитель от университета при проверке квартир мог изъять подобного рода издания.

Внешний вид, досуг, поведение и социальные связи студентов за пределами университетского здания также регламентировались: университетскими правилами было рекомендовано не посещать «сомнительных» мест, везде и всегда вести себя «скромно, пристойно и вежливо», как подобает юношам, получающим высшее образование, носить приличную одежду «общепринятого в образованном обществе покроя» и вообще соблюдать правила внешнего приличия [7]. Запрету подлежало не только создание сообществ студентов внутри университета, но и вступление в какие-либо общества, даже дозволенные законом, без разрешения начальства, а участие в тайных кружках, включая землячества, каралось исключением из учебного заведения. В эпоху Александра III под запрет попали даже семейные узы. По «Правилам 1885 года» студентам воспрещалось вступать в брак во время их нахождения в университете [8].

Особо пристальное внимание к студенческому сообществу было приковано после покушения одного из их соратников Дмитрия Каракозова на Александра II 4 апреля 1866 г. В ответ на этот беспрецедентный акт правительство издало «Правила о надзоре за студентами вне стен Университета…» [6], позволившее полиции вмешиваться во внутренние дела университетов. Было сделано уточнение о том, что, несмотря на подчинение студентов вне учебных заведений полиции на общих для всех основаниях по Уставу 1863 г., учащиеся также должны повиноваться и учебному начальству вне университета. Полиция отныне была обязана извещать начальство университетов о проступках студентов, совершаемых ими вне учебных заведений, обо всех вызывающих сомнение в их политической благонадежности действиях. То же самое обязано было исполнять учебное начальство в отношении полиции. Запрещалось даже устройство концертов, спектаклей, чтений и любых публичных собраний в целях недопущения потери времени для учения. Разрешалась лишь организация подобных встреч благотворительного характера для помощи нуждающимся студентам, но с согласия начальства учебного заведения.

За нарушение установленных правил студенты могли быть подвергнуты различным наказаниям. В зависимости от степени опасности правонарушения и вины студента предусматривались меры наказания, соответствующие принципу справедливости. «Университетскими правилами устанавливались следующие взыскания по мере тяжести наказания: замечание, выговор, арест в карцер (в эпоху Александра II – до 7 дней, в правление же Александра III – до 4 недель), исключение из университета с возможностью восстановления, исключение из данного университета с предоставлением права поступления в другой и с лишением данного права. Также студенты, являющиеся получателями стипендий или денежных пособий, могли лишиться их полностью или части от данного оклада. Исключаемые из высшего учебного заведения, будь то временно или навсегда, теряли право возвращения платы за посещение занятий» [3, с. 41].

Однако жесткий контроль порождал изобретательное сопротивление. Студенты находили способы обойти строгие правила и даже, в удачных случаях, остаться незамеченными. Так, в ответ на «оскопление» официальной библиотеки, где были изъяты книги по социологии и политэкономии, студенты-томичи создали нелегальную студенческую библиотеку. Книги похищались через лаз из запрещенного университетского книгохранилища. Сама библиотека находилась в введении землячеств, которые и обеспечивали ее пополнением новыми изданиями через покупку новых книг на процент от ежемесячных взносов. На момент обучения К.М. Гречищева (1897–1898 гг.), который и раскрыл эту тайну в своих мемуарах, фонд библиотеки состоял примерно из 300 книг, делилась она на три отдела для лучшего хранения и функционирования, причем каждым заведовал отдельный библиотекарь [1]. Это была прямая борьба за право на знание.

Несмотря на официальный запрет, студенческие землячества как форма территориальной самоорганизации не только продолжали возникать, но и активно функционировали в университетской среде. В первую очередь подобные организации спасали первокурсников, прибывших в незнакомый город без связей и средств. Так, будущий академик Ф.И. Успенский перед отправкой в Санкт-Петербург для поступления на филологический факультет вел переписку со своими земляками-студентами, чтобы собрать сведения об учебе и обустройстве на первое время. По его словам, группировки по землячествам в 1870-е гг. были делом обыкновенным [11]. Особенно важно было заиметь связи со студентами-земляками для поступающих в столь далекую и еще неизвестную для населения Европейский части страны Сибирь. «Смелей ехалось в далекую Сибирь тому студенту семинарии, который имел возможность предварительно списаться с земляками и получить от них ответы на многие интересующие вопросы, в частности, о маршруте пути, о процедуре зачисления в студенты, о плате за обучение, о стоимости жизни, о возможности заработка и т.д.» [1, с. 370]. В Томском университете в 1890-е гг. существовало около 17 землячеств. Они брали на себя функции выживания (введение в курс студенческой жизни, материальная помощь, поиск заработка и его распределение, дабы беднейшие студенты не остались обделенными) и мировоззренческого развития (охрана юных студентов от пагубного влияния), становясь «организациями со своим статутом». Совет землячеств в Томске был настолько активен, что даже заимел влияние на распределение пособий со стороны местного общества вспомоществования учащимся [1].

Формальный запрет любых студенческих «сходок и сборниц» отнюдь не приводил к искоренению коллективного обсуждения насущных вопросов. Напротив, он лишь вытеснил эту практику из университетских стен в частное, полуконспиративное пространство, сделав ее менее заметной, но не менее интенсивной.

Как следует из воспоминаний К.М. Гречищева, именно на частных квартирах, снимаемых студентами в удаленных районах города, происходили наиболее важные и рискованные собрания. Ярким примером служит организованная советом землячеств в 1894 году «расширенная дискуссия о марксизме и народничестве», которая была назначена «в темный осенний вечер… в двухэтажном доме в пределах Кирпичных улиц города Томска» [Там же, с. 376]. Это собрание, привлекшее огромный поток студентов, было быстро раскрыто: «здание оказалось окруженным и конной, и пешей полицией» [Там же]. Организаторы встречи в лице 5 студентов на экстренном заседании правления университета тотчас же были отчислены и высланы из Томска. Данный эпизод наглядно показывает, что частные квартиры стали ареной идейной борьбы, а их «нелегальность» не всегда оставалась тайной для органов надзора.

Более устойчивой и ежедневной формой преодоления запрета на коллективные обсуждения стали регулярные собрания землячеств. Как отмечает Гречищев, землячества «обычно собирались на заседания раз в месяц и на экстренные заседания по тому или 20

другому неотложному вопросу». В рамках этих закрытых, доверительных кружков «дебатировались споры о марксизме и его борьбе с народничеством», обсуждались «интересные общественно-политические статьи в таких журналах, как “Русское богатство” и “Русская мысль”». Таким образом, землячества, будучи изначально структурами взаимопомощи, трансформировались в легитимную с точки зрения товарищеской солидарности (но нелегальную с точки зрения закона) площадку для свободного обмена мыслями. Они взяли на себя функцию интеллектуального кружка, которую университет как официальное учреждение выполнять отказывался.

Еще одним каналом обхода цензуры и обсуждения запретных тем стало создание рукописных журналов. Как пишет Гречищев, в 1897–1898 учебном году члены Нижегородского и Рязанского землячеств выступили инициаторами журнала «Студент», в котором «помещались обзорные статьи о заграничной жизни, самостоятельные политические статьи на русские темы, картинки из жизни студенчества и профессуры» [Там же, с. 375]. Этот самодельный орган печати, выходивший крошечным тиражом, был важным инструментом формирования независимого студенческого общественного мнения в обход всех официальных правил и инспекторского контроля.

Таким образом, административный запрет на корпоративность и коллективные обсуждения привел не к послушанию, а к приватизации и конспирации общественной жизни студентов. Университетская среда раскололась на официальную, регламентированную до мелочей, и неофициальную, скрытую, но оттого еще более идейно насыщенную и сплоченную.

Несмотря на эффективность нелегальных собраний «втемную», когда накал коллективных эмоций и ощущение несправедливости достигали критической точки, студенты переходили от конспирации к открытому, демонстративному нарушению правил. В такие моменты страх исключения отступал перед чувством солидарности и гражданского протеста, запретные «сходки» происходили прямо в аудиториях университета, превращая учебное пространство в политическую арену.

Классическим примером можно считать сходку в Санкт-Петербургском университете в начале 1869 года. Ее организаторы, не сумев попасть в актовый зал, заняли коридоры и парадную лестницу. Зачинщики требовали от администрации удовлетворить такие нужды студенчества, как касса, право сходок, столовая, библиотека. Ораторы вещали: «Эти желания понятны, реальны, определенны и вполне осуществимы; никто не посмеет сказать, что мы волнуемся не своим, студенческим делом» [2, с. 91]. Однако достаточно благородные позывы студентов услышаны не были, все участники этой сходки в количестве 70 человек были названы «зачинщиками и виновниками беспорядков». Впоследствии состоялся университетский суд, по итогам которого всех приговоренных постигло исключение из университета с правом или с лишением оного поступать в иные высшие учебные заведения. Дела же по данным студентам были переданы III отделению, которое распорядилось выслать всех зачинщиков из города. Все же остальные, вышедшие на сборище в тот день, отделались «выговором».

Однако примеры столь буйного и непокорного поведения демонстрировались не только в столичных вузах. Даже в столь отдаленных уголках страны, как Томск, студенты оказывали поддержку своим соратникам, что подтверждается началом Всеобщей студенческой забастовки в Томском университете в феврале 1899 года. Поводом стало полученное 22 февраля письмо из Петербурга с описанием избиения студентов полицией и объявления забастовки. Совет землячеств, игнорируя все запреты, немедленно принял решение о проведении общеуниверситетской сходки прямо в здании вуза 24 февраля. Это был сознательный и рискованный акт публичного неповиновения. Выступавшие студенты, в том числе и сам Гречищев, открыто выражали «гневное возмущение дикой расправой полиции» и критиковали бездействие администрации. Сходка организован- но, от имени всего студенчества, приняла радикальные решения: присоединиться к всероссийской забастовке, не являться в университет в одиночку и считать его закрытым.

Таким образом, открытая сходка в стенах университета была высшей, кульминационной формой сопротивления. Она означала временный крах дисциплинарной системы: студенты больше не обходили правила тайно, а грубо их отвергали, возвращая себе пространство альма-матер для выражения коллективного протеста.

Проведенный анализ источников демонстрирует, что университеты Российской империи во второй половине XIX века стали лабораторией по выработке дисциплинарных техник, направленных на формирование управляемого и политически лояльного субъекта. Однако тотальный контроль над пространством, временем, телом и мыслью студента, воплощенный в мелочной регламентации, не привел к достижению желаемой властью «благонадежности». Напротив, он породил сложный спектр практик сопротивления – от повседневного саботажа и хитроумного обхода правил до создания параллельных структур (землячеств, подпольных библиотек, рукописных журналов) и кульминационных открытых протестов. Это важный урок для любого образовательного института, стремящегося не только к управлению, но и к развитию живого, ответственного и свободного академического сообщества.