Русская литература и литература народов России. Рубрика в журнале - Новый филологический вестник
Статья научная
В настоящей статье рассматривается поэтика стихотворений И.А. Бродского для детей. В художественном мире «детских» стихотворений поэта отмечаются черты, характерные для его «взрослой» поэтики: метафизический план, языковая игра, «удлиненные» строки, анжамбеман, вставные конструкции, реминисценции, прием «списков» и другие особенности. Одним из главных приемов «детской» лирики Бродского становится ирония, источником которой оказывается «многоплановость» этих поэтических текстов, их «двухуровневая» (по замечанию Я. Клоца) адресация. Иронию в «детских» стихотворениях Бродского можно рассматривать как отклик свободного сознания на реальность, комментарий к ее абсурдности, способ реализации внеавторитарного сознания поэта («Лева Скоков хочет полететь на Луну…», «Рабочая азбука»); кроме того, ирония становится способом игры с читателем («Кто открыл Америку»). Также в стихотворениях И.А. Бродского для детей в ироническом освещении дается автопортрет самого поэта; узнаваемыми оказываются некоторые факты его биографии – квартира «в переулке возле церкви», уход из школы, отсутствие работы («Самсон, домашний кот»). Особое внимание в статье уделяется образу кошек как одному из наиболее частотных в «детской» лирике Бродского: коты и кошки оказываются символами независимости и внутренней свободы («Самсон…», «Слон и Маруська», «Ария кошек»). Также в исследовании рассматривается включение в «детские» стихотворения «метафизического» плана («500 одеял», «Чистое утро»). Анализ этих произведений позволяет прийти к выводу, что стихотворения Бродского для детей являются не периферийными текстами, а важной и органичной частью его творческого наследия.
Бесплатно
Степь как фронтир в романе А.В. Калинина «Цыган»
Статья научная
Фронтир в современном научном понимании – это территория встречи и взаимодействия различных культур и социальных традиций. Такой территорией в романе «Цыган» донского писателя А. Калинина является степь. Донская степь всегда была местом контакта и столкновения народов и называлась Диким Полем. Это вольное, дикое, в противоположность домашнему, освоенному, пространство, населенное людьми, принадлежащими к экзотическим этническим группам или обладающими экзотическим бытом. Эти характеристики степи отразились в южнорусском фольклоре, где степь – это не просто место действия, а художественное пространство, в структуру которого входят строго определенный круг персонажей, сюжетов, объектов материального мира, локусов и определенных смыслов, которые персонажам и объектам присваиваются. Наиболее разработанным представляется образ степи в фольклоре казаков, он получил устойчивые характеристики, которые перешли в художественную литературу на «степную» тему. В романе «Цыган» А.В. Калинин воспроизводит фронтирный характер степи, изображая ее как пространство встречи и взаимодействия двух этнокультурных групп – казаков и цыган. Все герои романа – и цыгане, и казаки – это люди степи. В отношении обеих этих групп существует ряд исторических, социальных, культурных стереотипов. У Калинина есть герои, соответствующие определенным стереотипам (Шелоро и Егор), а есть герои, нарушающие их (Настя). Особое место в системе персонажей романа занимает Будулай. Отличающийся и от цыган, и от казаков, этот герой во многом становится связующим звеном между ними и олицетворяет собой мысль о «стирании» границ между ними, утверждает равенство всех степных людей. Цыгане, и казаки в романе как противопоставляются, так и сопоставляются, и сопоставлений оказывается гораздо больше. Этому способствует и композиционный прием двойничества в системе персонажей.
Бесплатно
Стилевые проблемы советской литературы 1930-х годов в оборонной критике
Статья научная
В статье представлен анализ суждений оборонных критиков 1930-х гг., статьи которых появлялись на страницах журналов «Залп», «ЛОКАФ» и «Знамя», о стиле современных авторов. Критические работы были посвящены: 1) обучению начинающих авторов, 2) выявлению таких недостатков, как штампованность или, напротив, «литературщина», 3) определению отношения к формальной школе. Специфика объекта исследования – критических работ перечисленных журналов о произведениях военной тематики – определяет то, что важную роль в них играл разбор идеологической составляющей. В этом заключается новизна предмета исследования: в статье анализируются высказывания оборонных критиков о стиле современных авторов в связи с их отношением к формальной школе. Все критики сходились в том, что нужно учить авторов писать, выработать нейтральный стиль между шаблоном и «литературщиной», а в отношении к формализму существовали две разнонаправленные тенденции: первая – выступления против формальных исканий, вторая – поиск компромисса между идеологическим наполнением и формой, которая не становилась самоцелью, а была лишь инструментом для усиления содержания текста. Даже после разгрома формальной школы оборонная критика активно использовала инструментарий формалистов, обращаясь к текстам как современных авторов, так и классиков. Материал показывает, что критики не отказались от формальных исканий и после кампании М. Горького за «чистоту языку». Представленные выводы углубляют знания об общих тенденциях литературной критики. Актуальность работы заключается в расширении представления о литературном процессе 1930-х гг.
Бесплатно
Статья научная
В статье рассматривается рецепция Флобера (его произведений и эпистолярного наследия) супругами Буниными - Верой Николаевной Муромцевой-Буниной и Иваном Алексеевичем Буниным. Вера Николаевна и Иван Алексеевич читают письма Флобера летом и осенью 1941 г., параллельно узнавая о начале войны Германии и СССР и слушая сводки с фронта по радио. Военные события в дневнике почти не упомянуты, и контекст боевых действий в источнике отсутствует - разве что на уровне описания «общего потрясения». Хронология одновременного прочтения писем Флобера (июнь 1941 г.) реконструирована с опорой на параллельное сопоставление дневников И.А. Бунина (публикация в серии «Литературное наследство») и В.Н. Муромцевой-Буниной (Русский архив в Лидсе). Флобер получает положительную оценку обоих супругов. Восстановлена предыстория рецепции Флобера в 1941 г. Восхищение стилем Флобера и высокая оценка его творчества и Верой Николаевной, и Иваном Алексеевичем - «литературный факт», который обоснован с опорой на мемуары В.Н. Муромцевой-Буниной, интервью И.А. Бунина. В.Н. Муромцева-Бунина переводила Флобера в 1910-е гг., в то время как И.А. Бунин считал Флобера одним из образцов для подражания как в плане стиля, так и в плане разработки художественного образа. Творчество Флобера обсуждалось в семейном кругу Буниных, о пристрастном отношении к Флоберу Бунин заявлял корреспондентам, бравшим у него интервью после получения Нобелевской премии в 1933 г. В 1941 г. супруги обращаются к письмам Флобера, и этот рецептивный опыт обладает несколькими функциями. Среди доминантных функций - эскапистская, ностальгическая, диалогическая, рекреационная, творческая функции чтения писем Флобера. Несмотря на общность выделенных функций чтения текстов Флобера, также очевидна разница рецептивных откликов. В то время как Иван Алексеевич видит во Флобере в первую очередь желанное отражение себя (художник, творящий для вечности; художник, страдающий поневоле в казарме дома и лазарете), Вера Николаевна воспринимает Флобера именно как собеседника и друга, человека, прожившего схожий, понятный, вызывающий эмоции, но глубоко не идентичный на разных уровнях опыт - религиозный и творческий.
Бесплатно
Сюжет дороги в романе Л.Н. Толстого «Воскресение»
Статья научная
В статье рассматривается сюжетный механизм, открывающий Нехлюдову, герою романа «Воскресение», возможность нового рождения. Он отправляется в Сибирь вслед за осужденной на каторгу женщиной, ведущей по его вине греховный образ жизни. Дорога, как доказывает автор статьи, испытывает героя на способность выполнить возложенную им на себя самоискупительную миссию. Именно в дороге, обладающей значимым с точки зрения проблематики романа сюжетным потенциалом, раскрывается по-настоящему нравственный потенциал его личности. Чтобы выйти из нравственного тупика, от него требуется самостоятельное решение, без оглядки на мнение окружающих. Ожидающую его дорогу он воспринимает как возможность преодолеть автоматизм сложившегося и лишенного для него теперь всякого смысла существования. Решение отправиться в дорогу вслед за Масловой открывает еще и возможность самостоятельно выбрать свою судьбу. Только так, выйдя за границы привычного образа жизни и проявив готовность к внутренним изменениям, он может заново обрести самого себя. Сменив неподвижность как образ жизни на непредсказуемое по своим последствиям движение, он становится человеком дороги, где его ожидают не только перемещения в пространстве. Дорога несет с собой для него реальную возможность серьезных внутренних перемен. Завершение сюжета дороги побуждает Нехлюдова искать новую форму движения, которой становится путь, символ нравственного воскресения. Сюжетно мотивированное обращение к Евангелию конкретизирует переход дороги в путь души. В финале романа, как показано в статье, высвечиваются онтологические проблемы, ставшие главными для героя, открывшего для себя личную связь с абсолютом и сознающего себя как человека пути.
Бесплатно
Сюжет любви поэта в контексте пушкинского мифа: «Считалочка для Беллы» Булата Окуджавы
Статья научная
Концепция статьи базируется на плодотворной идее Ю.В. Шатина о теснейшей связи лирической пушкинианы ХХ в. с персональными мифами ее творцов. В этом ракурсе впервые рассматривается стихотворение Окуджавы, представляющее адресата – Беллу Ахмадулину – в качестве героини вечного сюжета любви поэта: как «бессмертная петербуржанка», она является и лирическому герою, и «Александру с Михаилом» (Пушкину и Лермонтову), и безыменным поэтам прошлого. Героиня напоминает то блоковскую Незнакомку среди «разных дам», то скромную избранницу бедного Евгения, то Мадонну рыцаря бедного. Поскольку в мире Окуджавы поэты не рефлексируют по поводу Ее метаморфоз, тезка Пушкина Блок оказывается исключен из системы персонажей. Напротив, для юмористически изображенных влюбчивых поэтов, к числу которых отнесен сам лирический герой, находится место рядом с Пушкиным: ведь обе версии мифологизации сердечной жизни поэта – шутливая и высокая – восходят к пушкинским источникам (это, с одной стороны, ироничные стихотворные признания Пушкина в собственной влюбчивости и ролевой образ автора «донжуанского списка», с другой стороны, сонет «Мадона» и баллада «Жил на свете рыцарь бедный…», представленная в тексте Окуджавы метрическими цитатами). В то же время родство всех поэтов оправдано заветной мыслью Окуджавы о краткости жизни, отпущенной для служения бессмертной. Сохранив традиционную ценностную иерархию, где Пушкин главенствует, автор «Считалочки для Беллы» смело обновил контекст актуализации пушкинского мифа.
Бесплатно
Статья научная
Рассказ Ю. Яковлева «Разбуженный соловьями» в данной статье впервые выступает предметом подробного рассмотрения. Сюжет рассказа разворачивается в летнем лагере, где сталкивается мир детей, стремящихся к свободе и игре, и взрослых, придерживающихся строгих правил и дисциплины. В центре истории - мальчик по фамилии Селюжёнок, который игнорирует требования взрослых и постоянно нарушает порядок, что делает его действия непонятными для воспитателей. Кульминацией рассказа становится момент пробуждения в Селюжёнке интереса к творчеству и коммуникации, вызванного пением соловья. Событие удивления оказывается откровением, меняющим взгляд на значимость отношений как с природой, так и с окружающими людьми. Сюжетная ситуация удивления - ключевой момент в трансформации характера героя. На материале истолкования рассказа Ю. Яковлева осуществляется первый шаг к типологии факторов трансформации характера литературных героев. Мы полагаем, что изображенное удивление проявляется как реакция героя и служит катализатором изменений в характере персонажа. Удивление может выступать в качестве сюжетной ситуации как событие, которое происходит неожиданно для героев и для читателя, нарушает привычный порядок вещей и подталкивает к дальнейшему развитию сюжета. Появление соловья за окном в кульминации рассказа «Разбуженный соловьями» свидетельствует, что удивление как хронотопическая особенность художественного мира интегрировано в структуру времени и пространства. В рассказе оправдание героя и счастливый финал акцентирует внутреннюю событийность поступка и указывает на смену точки зрения не только мальчика, но и взрослых.
Бесплатно
Статья научная
Сказочные образы в антибюрократической сатире В.М. Шукшина -повести-сказке «До третьих петухов (Сказка про Ивана-дурака, как он ходил за тридевять земель набираться ума-разума)»: Бабы Яги, Змея Горыныча, чертей, Несмеяны и других, - вызывают интерес читателей и исследователей. Но принципы трансформации автором фольклорных мотивов в рамках сатирического произведения в жанре «старые сказки на новый лад», как и жанровые истоки этого художественного эксперимента, сравнительно мало изучены, что затрудняет восприятие авторского замысла инокультурным читателем и адекватный перевод на иностранные языки. Анализ игры писателя сказочными трафаретными общими местами, аллюзиями и реминисценциями, смешений различных стилей речи персонажей выявляет преемственную связь художественных черт повести-сказки с бурлескно-травестийной поэтикой скоморошин (это особенно заметно проявляется в шутовском поединке Ивана с лже-Мудрецом) и антисказок (как пародийной модификацией фольклорных сказок), а также с традициями смеховой культуры Древней Руси в целом. На основе проведенного анализа предлагаются рекомендации по возможностям адаптации ряда русских сказочных образов и этнореалий в повести «До третьих петухов» для лучшего понимания их зарубежным читателем и более точной передачи шукшинского замысла и иронических подтекстов при переводах повести на иностранные языки. В частности, отмечается возможность использования при переводах произведения Шукшина с русского языка на китайский как ряда мифологических параллелей архетипического характера, так и схожих черт в творчестве скоморохов на Руси и актеров бродячих театров, пьес в жанре «фальшивая официальная драма» (нун цзя гуань си), мастеров бурлеска (хуа цзи си янь юань) и исполнителей в жанре цюй (quyi) в Китае.
Бесплатно
Текстологические заметки: новое в истории текстов некоторых произведений Сергея Есенина
Статья научная
В статье рассматриваются варианты ряда произведений С.А. Есенина, которые до настоящего времени не входили в поле зрения исследователей. По факсимиле автографа, впервые опубликованного 15 марта 1930 г. в брюссельском журнале «Variétés», вводится в научный оборот источник текста стихотворения «Зеленая прическа...». В этом издании печатался Франс Элленс, который, познакомившись с Есениным в 1922 г., вместе со своей супругой М. Милославской переводил произведения поэта на французский язык. В статье делается обоснованное предположение, что автограф, опубликованный в журнале «Variétés», поступил в редакцию от Элленса. Отличие этого текста ото всех прижизненных публикаций – в наличии заглавия «Березка», которое отсутствует в других источниках текста. Отмечена правка, внесенная Есениным в строку 29 стихотворения «Голубень» (1916): «Тянусь к теплу, вдыхаю мякоть хлеба». Н.А. Клюев исправил карандашом слово «мякоть» на слово «притчу», а Есенин авторизовал это исправление, обведя карандаш чернилами, однако позже отказался от этой правки. В итоговом варианте строка выглядит следующим образом: «Тянусь к теплу, вдыхаю мягкость хлеба». Также рассмотрен вариант строк в поэме «Отчарь» (1917), который возник при подготовке поэтом берлинского «Собрание стихов и поэм», где поэмы «Певущий зов», «Товарищ» и «Отчарь» были объединены в раздел «Февраль». Это композиционное решение повлекло за собой возникновение новой редакции со строкой «Февральской метелью». Предлагается внести правку в текст стихотворения «Душа грустит о небесах…» (1919), исправив в строке 14 «пьющую» на «бьющую»: «Так кони не стряхнут хвостами / В хребты их бьющую луну...».
Бесплатно
Толстовская тема в творческой биографии Р.П. Кумова
Статья научная
Статья посвящена толстовской теме в творческой биографии донского писателя Р.П. Кумова (1883-1919). В рассказе-легенде «Толстой-странник» он воссоздает образ Л.Н. Толстого, странствующего по Руси после своей смерти. Легендарный сюжет проецируется Кумовым на реальные факты биографии Толстого и черты его личности. Реально-историческая основа рассказа связана с ролью писателя в организации помощи голодающим крестьянам и отражением темы голода в его творчестве. Столь же биографична архетипическая для русской культуры тема ухода и странничества, определяющая инобытие великого писателя в рассказе. В статье исследуется творческая история рассказа Кумова, связанная с его сотрудничеством в журнале «Жизнь для всех». Основатель и редактор этого журнала В. А. Поссе тесно общался с Толстым и способствовал прижизненной и посмертной публикации его произведений в своем журнале и издательстве. Рассказ-легенда Кумова, напечатанный в 1914 г. в этом журнале, имел успех у читателей. Им писатель открывает свой сборник «Очерки и рассказы» (1915), знаменующий начало нового этапа его художественных исканий. Если в первых сборниках «Бессмертники» (1909) и «В Татьянину ночь» (1913) главным художественным ориентиром был Чехов, темы, сюжеты, стилевые приемы которого он использовал в творческом диалоге с любимым писателем, то теперь на смену степным батюшкам, самоотверженно несущим свет Евангелия своим прихожанам, сельским учительницам, крестьянам-странникам с сумой, интеллигентам, ищущим смысл жизни и веру в бессмертие души, трагикомическим фигурам уездных обывателей и т. п. приходят персонажи иного плана. Таковы герои драмы Кумова «Конец рода Коросто-мысловых» (первая редакция «Голос крови» была опубликована в «Жизни для всех») - сильные характеры, не знающие удержу своим страстям, готовые преступить через кровь. Лейтмотивом драмы является библейский сюжет о Каине, на который проецируется ее действие. Образы этих персонажей, отмеченных каиновой печатью, вызывают аллюзии на героев Достоевского, а развязка драмы выдержана в духе религиозно-нравственных идей Толстого 1880-1890-х гг. об устройстве жизни на основе братства, любви, прощения. Жертвы отказываются от мести, берут вину на себя, разрывая цепь зла. Убийцы сводят счеты с жизнью и умирают, не выдержав бремя своего греха. Мотивы покаяния и душевного прозрения перекликаются с дидактическим пафосом толстовской пьесы «Власть тьмы» и его народных рассказов 1880-х гг. Влияние идей Тол -стого обнаруживается и в ряде других произведений Кумова. Его литературное наследие впервые вводится в круг толстоведческих исследований.
Бесплатно
Статья научная
Работа посвящена, с одной стороны, рассмотрению генезиса идей Л.Н. Толстого о «непротивлении злу насилием» в контексте русской мысли XIX в., с другой - ретроспективному восприятию «непротивления» в эпоху Серебряного века, в годы революции и Гражданской войны, а затем в эмиграции. На основе религиозно-философских трактатов Толстого, работ и высказываний видных толстовцев, а также свидетельств современников автор попытается воссоздать культурологический фон толстовства и ответить на вопросы: насколько «непротивление» было востребовано русским обществом конца XIX столетия? какие психологические и культурно-философские практики вызвало к жизни толстовское «непротивление»? Автор приходит к выводу, что идеи Толстого следует рассматривать в динамике: от трактата «В чем моя вера?» к статье «Неделание» и антивоенным статьям начала XX в. В ситуации Русско-Японской войны Толстой не так уверенно говорит о непротивлении, как раньше. Продолжая пользоваться категориями нравственной логики, он ощущает в происходящих событиях знакомую ему в молодости мистериальную логику войны. Рецепция же публицистики Толстого еще более показательна. Если Вл.С. Соловьев и В.В. Розанов в последние годы XIX в. еще полемизируют с Толстым традиционно: с точки зрения несоответствия «непротивления» основам христианства, то Д.С. Мережковскому и Л. Шестову, пишущим о Толстом в начале XX в., «непротивление» совершенно не интересно: их больше занимает сущностное понимание писателем Бога как эманации добра. С началом Первой мировой войны толстовское отрицание насилия продолжает существовать в обществе и литературе, возрождая идеи Толстого времен Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Окончание войны породило идею моральной ответственности Толстого за пораженчество. Новая большевистская власть тоже воспринимала «непротивление» как ложную ценность. Последнее перечитывание «непротивления» относится к первым годам эмиграции (работа И.А. Ильина). Как в «красной», так и в «белой» среде толстовство было признано несостоятельным и к концу 1920-х гг. окончательно сдано в архив.
Бесплатно
Статья научная
В статье рассматривается пример взаимодействия стиха и прозы в ракурсе художественной интерпретации физической реальности. В качестве объекта взята глава «Усы “землемер”» из книги Андрея Вознесенского «Ностальгия по настоящему». В этой главе речь идет о случившейся в Италии встрече автора с Джанджакобо Фельтринелли, о котором сказано: «Миллиардер, член Итальянской компартии, впоследствии организатор “Красных бригад” и демон терроризма, в России он был известен как издатель “Доктора Живаго”». При описании внешности Фельтринелли главной деталью оказываются усы, они не раз возникают в разных тропах и в разных пространственных координатах по ходу главы, а в самом начале сравниваются с гусеницами, которых дети зовут землемерами. И в это прозаическое художественное осмысление физической реальности вторгается поэтический текст, созданный, по признанию автора, в самолете, летящем в Италию, сразу после гибели Фельтринелли. Здесь художественная проза, интенционально направленная на мемуарную установку, то есть на трансляцию жизненной правды, взаимодействует с поэтическим художественным текстом, в основе которого лежит событие из физической реальности. В этом взаимодействии происходит взаимное смысловое обогащение прозы и поэзии. Поэтический текст едва ли не во всех своих строках необходимым образом комментируется прозой, в прямом смысле объясняется, проза же благодаря стихотворению обогащается эстетически: элементарное сравнение, сосредоточенное в поэтических строках «Как загадочно усы его темнели, // словно гусеница-землемер», компактно сворачивает в себя все смыслы, которые в прозаическом сегменте были так или иначе задействованы и в характеристике сеньора Фельтринелли, и в проекции случившегося с ним на то, что в итоге произошло с автором, когда он в сложное для себя время вдруг увидел гусеницу-землемера, которая должна сулить удачу. В итоге делается вывод, что в общем контексте книги Андрея Вознесенского «Ностальгия по настоящему» стихи и проза в смысловом плане дополняют друг друга: проза необходимым образом комментирует стихотворный троп, однако делает это тоже художественными средствами, поэзия же обогащает прозу эстетически, создавая доступными поэзии средствами компактную квинтэссенцию всех прозаических построений, можно предположить, что последнее является одной из специфических черт инкорпорированной в прозу поэзии вообще.
Бесплатно
Учение о прилоге как духовная основа образа Андрия в повести Н.В. Гоголя «Тарас Бульба»
Статья научная
В статье рассматривается влияние святоотеческого учения о прилоге на формирование художественного образа козака Андрия в повести Н.В. Гоголя «Тарас Бульба». Согласно учению христианских богословов, любой грех начинается с помысла (мысли) или образа (представления), с которыми устанавливается собеседование человека - сочетание, в разбираемом случае - с образом панночки, и этот образ постепенно слагается в непреодолимое желание Андрия увидеть красавицу. Находясь в плену этого желания человек, и совершает грехопадение (страсть). Все эти пять стадий в развитии греха и проходит Андрий. Первоначально у него появляется в мечтах абстрактный образ красавицы, затем, уже наяву, он увидел польскую панночку, и она пленила его своей красотой. Происходит постоянное обращение Андрия к этому женскому образу. Узнав, что она находится в осажденном козаками польском городе и голодает, Андрий пробирается к ней, забыв о своем долге и чести, предав отчизну, веру и боевых товарищей. Его нераскаянный грех влечет за собой еще один - сыноубийство Тараса Бульбы.
Бесплатно
Философская идея "двойника": в чем смысл двойничества г-на Голядкина?
Статья научная
Ранняя повесть Ф.М. Достоевского «Двойник» не раз становилась предметом ожесточенных споров о смысле как отдельных художественных приемов, так и всей сюжетной линии в целом. Причем наиболее проблематичным для интерпретации представляется непосредственно феномен двойничества главного героя повести, г-на Голядкина. В настоящее время преобладают две точки зрения, объясняющие двойничество героя. Согласно первой точке зрения, двойничество г-на Голядкина оказывается поэтическим приемом, служащим для усиления остросоциальной мотивировки повести. В другой расхожей трактовке двойничество героя понимается лишь как симптом его шизофрении, а сам Достоевский в таком случае оказывается художником психопатологий. При этом, обе точки зрения совершенно игнорируют саму идею повести, которая, без всяких сомнений, имеет глубоко философские основания. В этой связи данная статья представляет собой попытку выявить и определить откровенно игнорируемую идею повести, благодаря которой только и становится понятен подлинно философский смысл двойничества г-на Голядкина. Для этого в исследовании проводится подробный текстологический анализ наиболее значимых для уяснения подлинного смысла двойничества героя моментов повести, которым, как правило, не уделяется должного внимания. Разбор этих моментов позволяет автору составить наиболее правдоподобное объяснение той двоякой роли, которую играет двойник г-на Голядкина, а также определить подлинный экзистенциальный смысл самой ситуации двойничества, в которой оказался герой повести.
Бесплатно
Статья научная
В статье сопоставляются две ремарки – из второго действия «Вишнёвого сада» Антона Чехова и из финала «Земли Эльзы» Ярославы Пулинович. Основание для сопоставления – лексическое тождество: и в знаменитой чеховской ремарке о звуке лопнувшей струны, и в ремарке у Пулинович есть сегмент, начинающийся со слов «Вдруг раздается». Делается наблюдение, что в обоих случая на этих словах происходит радикальное изменение в паратекстуальной соносфере: тишина сменяется неожиданным звуком засценья, и вместе с этим в корне меняется ситуация. Указанное лексическое тождество влечет за собой и контекстуально обусловленное тождество семантическое – на уровне драматургической ситуации в обеих пьесах в точке, обозначенной словами «Вдруг раздается», происходит перипетия, при которой состояние мира и человека меняется на противоположное. Такое семантическое тождество рассматриваемых ремарок у Чехова и у Пулинович провоцирует еще и к тому, чтобы попытаться сделать вывод о смысловом взаимообогащении двух пьес через соотносимые сегменты. Можно предположить, что знание чеховской ремарки способно дополнить финал «Земли Эльзы» смыслами, которые связаны с катастрофой, понимаемой, как стихийное, идущее извне нарушение привычного хода вещей. Проекция же финала пьесы Пулинович на эпизод со звуком лопнувшей струны из второго действия «Вишнёвого сада» может дать возможность увидеть в этом эпизоде смыслы, связанные с тем, что какой бы страшной ни была катастрофа, за ней может последовать возрождение, например, через любовь.
Бесплатно
Функции фольклорных и мифологических образов в венке сонетов "Золотой обруч" К. Бальмонта
Статья научная
Цель статьи рассмотреть функционирование фольклорных и мифологических образов в цикле стихотворений Бальмонта «Золотой обруч», который является частью книги «Мое ей» (1923). В статье выделяется три категории фольклорных и мифологических образов это образы драгоценных камней и металлов, растительные образы и образы народной жизни (атрибутика календарно-обрядового фольклора). Научная новизна исследования определяется фокусированием внимания на том, какие смысловые возможности открываются для поэзии, обращающейся к жанровой форме сонета, включающего в себя фольклорные и мифологические образы. Это, прежде всего, возможность поделиться с читателем своим взглядом на цикличную природу бытия, реставрировать мифы народной жизни, филигранно соединяя их с личными переживаниями лирического героя. Полученные результаты исследования показали, что жанровая форма сонета выбрана поэтом не случайно она позволяет причудливо соединять образы природной жизни, призванные отразить глубину представлений человека о жизни и смерти, воспроизвести мир как соединение вещественного и невещественного, бытового и бытийного. В венке сонетов гармонично соседствуют образы календарно-обрядовой поэзии, отсылки и аллюзии к библейским сюжетам и образам. Проявляя христианское смирение перед Господом, лирический герой Бальмонта видит истину в образе жизни древнего славянина, знавшего магическую силу драгоценных металлов, камней, деревьев, трав, воспринимавшего дары природы и земли как настоящий клад, сокровищницу народа, и следовавшего ритму народной жизни (народному календарю, праздникам, народному быту).
Бесплатно
Статья научная
В статье представлены результаты функционально-семантического и количественного анализа лексических и грамматических средств реализации модальных смыслов в речи пяти помещиков – героев поэмы Н.В. Гоголя «Мёртвые души». Описаны и сопоставлены репертуары модальных слов и частиц в речи героев, выявлено их функциональное соотношение с формами наклонения глагола, модальными глаголами, предикативами, прилагательными. Выявлено, что набор элементов, представляющихся носителю языка незаметными, играет не менее важную роль в формировании образа каждого из героев, чем его портрет, описание жилища, характеристики, данные повествователем. В ходе анализа установлены специфические частицы, модальные слова и сочетания, лидирующие в речи каждого помещика, показано, что автор, наделяя персонажа тем или иным «словечком», может варьировать значения элемента, чтобы избежать «монотонности» образа. Концентрация дискурсивных слов в речи героев может распределяться равномерно, как у постоянно активного Ноздрева, или нарастать и спадать, как у Собакевича, который живо интересуется только сделкой. Описаны особенности использования форм императива и сослагательного наклонения в прямом и переносном употреблении, модальных глаголов и предикативов, транслирующих значения реальных и нереальных условий, мечтаний и несбывшихся желаний, вынужденных действий и настойчивых просьб, – и «поддерживающих» друг друга в рамках речевых тактик героев. В ходе анализа учтен широкий контекст употребления средств выражения оценки и эмотивности, обращений и междометий.
Бесплатно
Функция толкований в житии Иоанна Синайского (на материале старопечатного издания Лествицы 1647 г)
Статья научная
Статья посвящена изучению роли толкований (схолий), принадлежащих тексту Краткого жития Иоанна Синайского, составленного монахом Даниилом Раифским. Анализ проводится на материале первого русского издания Лествицы 1647 г. Оно было подготовлено известным книжником XVII в. Сергием Шелониным, который текстологически изучил и отобрал толкования из разных источников. Всего в Житии находится четырнадцать толкований, которые визуально располагаются внутри текста Жития сразу вслед за толкуемым фрагментом, что обусловливает необходимость их изучения в контекстно-текстовой связи. Рассматривается их смысловая и формальная связь с топосами Жития и его сюжетно-композиционной структурой. Главная цель схолий - разъяснение читателю смысла конкретных фрагментов текста Жития, которые представляют, как правило, ключевые топосы. Анализ смысловых корреляций толкований и Жития с учетом общей структуры текста позволяет сделать вывод о трех основных функциях толкований. Первой и определяющей является функция агиографическая, присущая большинству толкований, направленных на разъяснение содержания подвига святого и его образа. Второй своей задачей толкователь видел поучение, и в трех толкованиях доминируют черты проповеди. Третья, стилевая функция, определяется стремлением толкователя идти вслед за стилем агиографа. В целом отмечается связь толкований со структурой жития «биос» и одновременно влияние панегирического стиля. При этом наблюдается некоторая стилевая и функциональная неоднородность толкований, которая свидетельствует об их принадлежности разным авторам. Главной же является смысловая роль схолий в отношении к Житию, углубляющая понимание читателем его духовного содержания.
Бесплатно
Цветообразы в художественно-колоративной системе современной татарской литературы
Статья научная
Цветообразы выполняют важную роль в поэтике литературного текста и в творчестве писателей, приобретая символические черты. В филологических исследованиях художественно-колоративная символика текстов современных татарских писателей недостаточно изучена. В лингвистических исследованиях выявляется функция цветообозначений в классической татарской литературе в контексте тюркских литератур и фольклора. А.Н. Кононов (1978) выявляет специфику использования семантики цветообозначений в этнонимах, топонимах, личной и нарицательной ономастике, А.Ф. Ситдикова (2013) называет цветообозначения ключевыми концептами, выражающими лигвокультурологические знаки национальной специфичности. В исследовании основное внимание уделяется живописности современной татарской литературы, в которой цветовые образы приобретают символическое звучание и выполняют роль татарских национальных кодов, отражают исконно народные цветовые традиции, создавая яркую эмоциональную картину, глубже и точнее передавая авторские мысли и чувства. В данной статье на примере творчества современных татарских писателей мы рассмотрели соотношение татарских общекультурных коннотаций цветообозначений, восходящих к древнетатарской поэзии и общетюркской мифопоэтике с индивидуально-авторским осмыслением колористической символики, художественно воплощенной в творчестве современных татарских писателей (в поэзии Р. Хариса, Р. Зайдуллы, Г. Мората, Р. Файзуллина, Л. Лерона и в прозе Р. Мухамадиева, Н. Гиматдиновой), создающих свои произведения на татарском языке, и выявили, что они наделяют традиционные цветообразы новыми смыслами, обогащая их. Мы рассмотрели также творчество русскоязычных писателей (поэзию Р. Бухараева и прозу И. Абузярова), чье творчество находится на русско-татарском национально-культурном пограничье, что позволяет им использовать более широкую цветовую палитру.
Бесплатно
Статья научная
На материале стихотворения «Монастырь на Казбеке» (1829) исследуются особенности образно-словесной экспликации ценностных доминант картины мира А.С. Пушкина. Демонстрируется, что содержательное пространство произведения структурирует аксиологическая вертикаль «природа - человек - Бог», сопрягающая ценности видимого мира - символизируемую Казбеком величественную красоту природы, и ценности мира невидимого - воплощенную в образе монастыря тайну человеческой души, обращенной к Богу как ценности Абсолютной. Смыслообразующим центром, в котором объединяются внешние образы и их внутреннее, умозрительное бытие, выступает локус неба - вольная вышина, к которой обращена жизнь души лирического героя в ее «движении и стремлении» (ср. А.Ф. Лосев). На языковом уровне актуализация аксиологических смыслов стихотворения происходит в рамках единого вертикального контекста, который намечается библейской аллюзией монастырь - ковчег, представляющей собой «смысловой ключ» к пониманию авторского замысла. В образе монастыря на Казбеке невидимое и невыразимое становится «реально присутствующим, видимым и действующим» (В.Н. Лосский). Существуя во времени, монастырь предстает непричастным переменам и пребывает в том настоящем, которое, не имея измерения и длительности, являет собой откровение вечности. Делается вывод, что ценности-идеалы, символически воплощенные в стихотворении А.С. Пушкина, представляют собой «тончайшие и острейшие инструменты» (А.Ф. Лосев) для противодействия множественным манипуляциям в сфере культуры, направленным на деформацию русской национальной аксиосферы.
Бесплатно
